Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

— Не понимаю, как у меня может быть мононуклеоз, если я с парнями сто лет уже не целовалась. И у меня даже температура не повышалась, — сказала Люси.

Они с мамой полдня проходили по магазинам, и она ни капельки не устала.

Я должна быть начеку.

Так вот о чем думал папа перед тем, как навсегда покинуть нас. Как долго он планировал это? Он прочитал и отчеркнул каждый абзац, касающийся самоубийства. Их так много. И во время наших совместных прогулок отец тоже обдумывал, как и когда он доведет дело до конца. Он и думать забыл о девочке, повисшей у него на руке.

Самоубийц обычно хоронили за церковной оградой, потому что они могли восстать из могил и утянуть за собой живых.

Отец оставил подробные указания, что мама должна сделать после его смерти. Он хотел, чтобы его тело кремировали (я видела в записке слово «тщательно», он подчеркнул его), затем он просил нас подняться на вершину горы Вашингтон (где зафиксированы самые сильные ветра на планете, как он писал) и развеять его прах. «Убедитесь, что прах полностью развеялся по ветру». Следующая просьба отца касалась поминального обряда — чтобы его не было (тоже подчеркнуто).

Мама в точности выполнила его волю. Он знал, что на нее можно положиться.

Кто не будет похоронен надлежащим образом или не доживет отпущенных ему лет, тому угрожает опасность. Если вы умрете слишком рано, если покончите с собой или будете убиты, ваш дух будет скитаться по земле, пока вы не достигнете положенного семидесятилетнего возраста. Не знаю, полностью ли препятствует кремация возвращению духа, но все-таки хорошо, что и Дору, и папу кремировали.

Вот этот абзац в книге Монтегю Саммерса был выделен синей ручкой. Для пометок папа использовал только карандаш, он никогда бы не написал в книге ручкой. Он считал это преступлением. Обычно он даже не покупал книгу, если в ней были надписи ручкой. Полагаю, это кто-то из прежних владельцев книги обвел абзац о племени баганда в Центральной Африке:

Тело человека, наложившего на себя руки, уносят как можно дальше от людского жилья — на пустошь или же пересечение дорог — и там сжигают дотла. Бревна, из которых было построено жилище, где совершилось ужасное деяние, предаются огню, а зола развеивается по ветру; ежели человек повесился на ветке дерева, то дерево это срубают и сжигают ствол, корни, ветви и все остальное. Но даже это едва ли полагается достаточным. Как ни странно, прослеживается подспудная идея, что дух самоубийцы может остаться невредимым и после кремации тела, ибо такой леденящий ужас внушает подобное злодеяние, так старательно истребляется с лица земли любой след, напоминающий о нем.

Мама ничего не поняла о причинах папиного самоубийства, но я не стану ее переубеждать — пусть думает что хочет.

Теперь-то я наконец напрямую контактирую с моим отцом — через страницы его книг. Это и есть мой собственный «черный телефон» для связи с потусторонним миром. Отец рассказывает мне то, чего при жизни не рассказывал никому и никогда. Он не хотел до поры посвящать меня, пока не возникла острая нужда в этом знании.

Утром я зашла на кухню и увидела, что мама сидит за столом и всхлипывает над тарелкой овсянки и чашкой остывающего кофе. Я села рядом и обняла ее за плечи.

— Я не о себе плачу, доченька, а о нем.

— Почему?

— Каждую ночь он приходил ко мне во сне. Я думала, что ему одиноко. А сегодня ночью он был так зол! Даже не мог разговаривать. Он только прижался лицом к моему лицу, чтобы я почувствовала, как он сердится.

— Мама, это всего лишь сон.

— Он злится, что я все еще здесь? А может, он понял, какую ошибку совершил?

— Не говори так, пожалуйста!

Я сидела, обнимая маму, пока она не успокоилась и не смогла поесть. Мне нужно вернуться в школу. Я напоминаю маме о нем.

Если бы я рассказала маме, что происходит в школе, она бы рассердилась не на шутку и потребовала, чтобы я прекратила болтать чепуху. Другие люди не могут общаться с миром призраков — это абсурд. Только она одна может.

Только что звонила Люси с вопросом по химии. Я битый час провисела на телефоне, пытаясь объяснить ей, что такое электронные связи. Кажется, она поняла. А она сообщила мне о новых нарядах, которые мама купила ей, и о новых плюшевых зверях, которых ей принесли в больницу. Как это меня раздражает. Разве оказавшись на грани жизни и смерти, ты не должна была стать другим человеком? Тебе было даровано озарение (кто знает, что это такое — вспышка света или, может, воспоминание об этой вспышке), которого не познал никто из нас, остальных. Но это знание полностью выветрилось из головы. Наверное, все-таки права была Дора, когда говорила, что все эти годы я придумывала особенную Люси, а та на самом деле была обыкновенным чистым листом. Она — вовсе не та девочка, которая жила в голубой комнате, утопающей в солнечном свете.