Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Она раскрывалась передо мной. Я ей почти сочувствовала. Если бы только она не разрушала мою жизнь. Две ночи подряд я наблюдала за тем, как она вышагивает по дорожке, часами. Ее движения были исполнены той же исступленной энергии, с которой она жадно, до фильтра выкуривала каждую сигарету. Она не останавливалась ни на мгновение. Потом начинало светать. Стоило мне на секунду прикрыть глаза, как ее уже и след простыл.

Я за папиным столом. Среди его книг. Они знают разгадку всех ее тайн.

Она меняет всех вокруг. Она выясняет, кто они, и превращает во что-то иное.

В сентябре, едва начались занятия, мы с Дорой как будто дружили с Эрнессой. Даже провели вместе один вечер. Люси с нами не было. Это было в субботу. Наверное, Люси как раз уехала домой на уик-энд. Она почти каждый уик-энд старалась проводить со своей мамой. Перелистывая дневник, я не могу найти никакого упоминания о том вечере. Это очень странно, потому что я прекрасно помню, о чем мы тогда разговаривали. Эрнесса спросила о мисс Бобби, которая уже успела себя проявить за две недели занятий. Я сказала, что меня не так уж и оскорбляет ее антисемитизм. Я не прочь считаться особенной. Это означает лишь, что я не такая, как все прочие.

Эрнесса посмеялась надо мной:

— Я лишена твоих еврейских сантиментов. Религия — это обременительная, космическая шутка. Если еврейский народ избран, то лишь для особого наказания. Весь мир — еврейское кладбище. И любой еврей, думающий иначе, — умалишенный.

— Именно поэтому ты спокойно говоришь по-немецки? — спросила я. — Ведь это — язык убийц.

— Думаю, ты и сама немного знаешь немецкий. Язык Рильке и выкреста Гейне. Язык величайших поэтов-лириков. К тому же любой язык — язык убийц. И чем больше смертей, тем возвышеннее поэзия.

Я была шокирована. Я ее почти еще не знала. Девочка из какой-то неведомой страны, возникшая ниоткуда и очутившаяся в комнате напротив нас. Мы с ней были единственными чистокровными еврейками в классе. Я оглянулась на Дору. Она помрачнела. Для нее быть еврейкой означало лишь иметь определенный интеллектуальный статус. Как только это начинало ей мешать, она тут же отказывалась от своего еврейства. «Разъевреивалась». Рядом с Эрнессой Доре необходимо было считаться еврейкой, пускай даже Эрнесса и не принимала свое еврейское происхождение всерьез. В конце концов, и мисс Бобби терпеть не может всех троих.

Его всегда изображают одинаково: вытянутое черное животное, напоминающее кошку, футов четырех-пяти в длину. Зверь этот мечется по комнате все быстрее и быстрее, и все кружится вместе с ним и погружается во мрак. Что-то вроде пугающего аттракциона в луна-парке.

Но это неправда.

Видел ли кто-нибудь вампира на самом деле?

Сможет ли кто-нибудь выдержать это зрелище?

Эрнесса всегда показывается мне в человеческом обличье. Но все равно я постоянно чувствую, что она пытается сбить меня с толку, запутать. То же самое я ощущала после папиной смерти. Кто морочит меня?

Я — жалкая трусиха. Все улики были у меня под самым носом, когда умерла Дора, но страх помешал мне сделать хоть что-нибудь. Эрнессу заботит только Люси. Остальных она просто не замечает. Мы только путаемся под ногами. Наши жизни не дороже, чем жизнь мухи, которую можно прихлопнуть без лишних раздумий. Ей нужен кто-то, кто скрасил бы ее существование. Единственная спутница, которой она владела бы до конца, безраздельно, вечно.

Помни: это не любовь. Это — страсть. И вампир нуждается в добровольном согласии жертвы.

Все эти книги врут. Большинство писателей не верят в существование вампиров. Они всегда и всему пытаются найти научное объяснение. Это все равно что писать книгу о Христе, а в конце сделать вывод, что, по всей вероятности, его никогда и не существовало, потому что не сохранилось адреса, по которому он проживал в Назарете. А чего суетиться? Монтегю Саммерс договорился даже до «философии вампиризма». Какая философия?

Я должна придумать, как защитить Люси. Если она продержится до конца учебного года, то все будет хорошо. Всего три месяца, и, может быть, Эрнесса сдастся и канет туда, откуда явилась. Я не знаю, хватит ли у меня сил и храбрости. Папу я не сберегла.

Было бы лучше, если бы Люси не возвращалась в школу. Хотя тогда я не смогла бы присматривать за ней. Вчера я звонила ей, и она сказала, что прекрасно себя чувствует. Она уже начинает забывать, как тяжело болела. У нее столько раз брали анализы, что руки на сгибах стали сине-черными от иголок, и вряд ли из них теперь можно добыть хоть каплю крови. У Люси не нашли никаких признаков заболевания крови или вирусной инфекции. Доктор считает, что, возможно, у нее был приступ острого мононуклеоза.