Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

Сегодня нет луны. Нет облаков. Небо черно. Но лунный свет проливался в комнату Люси. Он был таким ярким, что я могла разглядеть поры на ее коже.

О Люси по-прежнему ничего не слышно. Я собиралась даже звонить к ней домой, чтобы спросить о ней, но мне не хотелось разговаривать с ее отцом.

Я знаю — «нечто» убило Патера. Я знаю, что видела рой мотыльков, порхающих в комнате Эрнессы. Я знаю, что кто-то ходил по водосточному желобу накануне смерти Доры. Я знаю, что Чарли и Дора ушли. Одна за другой. Я знаю — та, что обнимала Люси, существует на самом деле.

Таковы факты.

Закончился урок химии, за окном повалил снег, и всем захотелось на улицу. Эрнесса пошла в противоположную сторону — в Галерею. Кики окликнула ее, приглашая со всеми во двор. Она единственная, кроме Люси, кто общается с Эрнессой и проводит с ней какое-то время. Кики курит с Эрнессой траву с тех пор, как Чарли канула в небытие. Эрнесса явно предпочитает блондинистых англосаксонских девочек.

— Нет, мне не до этого, — бросила она на ходу, не оглядываясь, и толкнула дверь, ведущую в Галерею; никому это не показалось странным.

Я не помню, чтобы Эрнесса когда-нибудь выходила на улицу. Как-то Люси обмолвилась, что кожа Эрнессы невероятно чувствительна к солнечным лучам. У нее какое-то редкое кожное заболевание. Но теперь-то шел снег! Еще никто не получал солнечных ожогов во время снегопада.

Я тоже направилась было к Галерее, но София схватила меня за руку и потянула в снег следом за остальными.

Мы пригоршнями набирали смерзшиеся комья и, пронзительно визжа, бросали снежками друг в друга. Мы падали на спину в сугроб и, разметая снег руками и ногами, изображали снежных ангелов. На мягком и пышном снегу крылья у ангелов получались восхитительные. Все вокруг побелело, затуманилось, подернулось кисеей.

Я встала, залепленная комьями мокрого снега с головы до ног. И вдруг осознала, что, кувыркаясь в снегу, напрочь позабыла о Люси.

Она стояла у окна в Галерее, прижимаясь лицом к стеклу, и наблюдала за нашими снежными забавами. Сквозь толстое стекло мы, наверное, были похожи на привидения.

Я помню, как она спряталась от солнца, когда мисс Норрис отворила дверь своей комнаты.

Наконец-то миссис Холтон кое-что узнала о Люси. Врачи взяли все анализы, но единственное, что они смогли выяснить, — у Люси жесточайшая анемия. Врачи полагают, что это какое-то нарушение кроветворной системы, когда иммунитет атакует красные кровяные тельца. Миссис Холтон сказала, что у Люси все красные кровяные клетки молодые. Это говорит скорее об общей слабости, чем о болезни. Ей перелили много крови. Собственно, ей почти полностью заменили кровь. Как только врачам удастся стабилизировать ее состояние, мать Люси переведет ее в больницу поближе к дому. Сейчас к Люси никого не пускают. И не только потому, что она чрезвычайно ослаблена и нуждается в отдыхе. Она в очень подавленном состоянии и все время плачет, и с этим надо как-то справиться.

Люси не из тех, кто склонен к нервным срывам. Она не слишком сложная натура. И до нынешнего года она всегда была счастлива. Это я вечно расстроена и подавлена. Даже если она знает, что я видела их с Эрнессой, никакое чувство стыда не может разрушить кровяные клетки.

Как жаль, что мне нельзя с ней увидеться — хоть раз до ее отъезда домой. Наверное, в школу она уже никогда не вернется. Так было бы лучше всего. Мне бы только увидеть ее еще разок, вглядеться в ее лицо, чисто ли оно, не отмечено ли некой печатью.

Вордсворт: «„Что, если б Люси умерла? О боже!“ — вскрикнул я».

Я думала о Люси, когда впервые прочла эти строки.

Сегодня я умоляла миссис Холтон разрешить мне навестить Люси в больнице. Я сказала, что так волнуюсь за нее, что ни на чем не могу сосредоточиться. Я не могу ни есть, ни спать. Заметив, что миссис Холтон немного смягчилась, я говорила и говорила, не останавливаясь:

— Она была моей лучшей подругой, с тех пор как я поступила в школу. Она так поддерживала меня, когда мне было тяжело!

Тут я заплакала. Миссис Холтон пообещала поговорить с матерью Люси.

Это правда. Я действительно ни на чем не могу сосредоточиться. Большую часть времени я сижу на подоконнике, уставившись в окно. И даже думать ни о чем не могу. Сижу и рассматриваю голые ветви дуба, который растет у меня под окном: длиннопалые рогатины сучьев, склонившиеся в пустоту, узловатые побеги, темные расщелины в серой коре. Оконные стекла, древние, как и всё в Резиденции, искажают все образы по ту сторону окна. Все равно что смотреть на мир из-под воды. Сквозь зеленоватую толщу вод я разглядываю деревья и небо. Все звуки приглушены. Свет колеблется и течет.