Огюст Роден - Беседы об искусстве (сборник)

Роден заметил по этому поводу:

– Мы с Лораном давние друзья. С меня он сделал фигуру одного из воинов династии Меровингов [95]в композиции, посвященной кончине святой Женевьевы в Пантеоне.

Я всегда пользовался его добрым расположением. Это он помог мне получить заказ на «Граждан Кале». Конечно, я не заработал на этом ни су, поскольку изваял шесть бронзовых фигур за ту сумму, что мне предложили за одну. Но я был ему глубоко признателен, поскольку он способствовал созданию одной из лучших моих вещей.

С большим удовольствием я работал над его бюстом. Он дружески попенял мне на то, что я изобразил его с открытым ртом. В ответ я заметил, что, судя по очертаниям его черепа, он происходит из древнеиспанских вестготов, а для этого типа характерна тяжелая нижняя челюсть. Уж не знаю, удовлетворило ли его мое этнографическое наблюдение.

В этот момент я обнаружил гипсовый бюст Фальгьера [96].

Горячий, взрывчатый нрав, лицо, изборожденное складками морщин, как почва после грозы, усы старого служаки, густые, коротко стриженные волосы.

– Вылитый бычок, – сказал мне Роден.

Я и вправду приметил широкую крепкую шею, складки которой образовали своеобразный подгрудок, квадратный лоб, упрямо склоненная голова человека, готового ринуться в бой.

Бычок! Роден нередко заимствует сравнения из царства животных. Человек с длинной шеей и механическими движениями напоминает ему птицу, поклевывающую корм то справа, то слева; другой персонаж, чересчур любезный и кокетливый, – кинг-чарльз-спаниеля и т. п. Очевидно, такие сближения облегчают работу мысли, помогая отнести разноликие физиономии к неким общим категориям.

Роден поведал мне, при каких обстоятельствах он сблизился с Фальгьером:

– В ту пору Общество литераторов отказалось принять моего «Бальзака»; Фальгьер, которому передали заказ, был, таким образом, в курсе событий, он дружески засвидетельствовал мне, что нимало не одобряет моих обидчиков. Выражая свою симпатию, он предложил мне сделать его бюст. Когда работа была окончена, он счел ее весьма успешной; мне известно, что он даже защищал меня, когда в его присутствии раздавались критические замечания. В свою очередь, он великолепно исполнил мой скульптурный портрет.

Наконец я обратил внимание на бронзовую копию бюста Бертело [97]работы Родена.

Он был сделан за год до смерти великого химика. Ученый, осознавший, что дело его жизни завершено, погружен в размышления. Наедине с самим собой он обозревает крушение прежних воззрений, он один – перед Природой, у которой он вырвал разгадку нескольких тайн, но она остается бесконечно загадочной, он один – перед бесконечной бездной небес; его сосредоточенно нахмуренный лоб, взгляд опущенных глаз скорбно меланхоличен. Этот прекрасный лик как символ современного интеллекта, пресыщенного знаниями, почти утомленного размышлениями, приведшими к вопросу: зачем это?

Мои восторженные впечатления от бюстов, о которых мне рассказал Роден, понемногу уложились в моем сознании; теперь они казались мне богатейшей сокровищницей документальных свидетельств нашей эпохи.

Я обратился к Родену:

– Если Гудон создал мемуары восемнадцатого века, то вы, несомненно, обессмертили конец девятнадцатого.

Ваш стиль более резкий, более жесткий, чем стиль вашего предшественника, выразительные средства не столь изящны, зато более естественны и, осмелюсь утверждать, более драматичны.

Изысканный фрондирующий скептицизм восемнадцатого столетия у вас становится суровым и разящим. Гудоновские персонажи общительнее, чем люди, изображенные вами, но их отличает меньшая сосредоточенность. Они подвергают критике только пороки правящего режима, ваши же сомневаются в самой ценности человеческой жизни в тоске неосуществимых желаний.

Роден подытожил наш разговор:

– Я сделал все, что мог. Никогда не лгал. Никогда не пытался льстить современникам. Мои бюсты часто приходились им не по душе, поскольку были неподдельно искренними. Их главное достоинство – правдивость. Так пусть она и послужит их красоте.

Воскресное утро вновь застало меня в мастерской Родена, я остановился перед копией одной из его наиболее проникновенных вещей.

Это прекрасная юная женщина, тело которой болезненно согнуто.

Кажется, что она находится во власти неведомой бури. Голова низко склонилась. Веки и уста сомкнуты, точно она спит. Но тревога, пробегающая по ее чертам, выдает драматическое напряжение духа.