Диана Гэблдон - Путешественница

Его хватка ослабла, и мне удалось вырваться. Он сделал шаг в мою сторону, его глаза сверкали от гнева, но я, ничуть не испугавшись, замахнулась кулаком и ударила его в грудь.

– Почему? – закричала я, ударяя его снова и снова. – Почему, почему, почему?

– Потому что я боялся!

Он схватил меня за запястья, швырнул на кровать и встал надо мной, сжав кулаки и тяжело дыша.

– Потому что я трус! Я не мог сказать тебе, потому что боялся, что ты бросишь меня. И пусть это не по-мужски, но я подумал, что мне этого не вынести!

– Не по-мужски? С двумя женами? Ха!

На миг мне показалось, что он даст мне пощечину – рука уже поднялась, – но потом он сжал открытую ладонь в кулак.

– По-мужски ли это – хотеть тебя так сильно, что ничто другое не имеет значения? Видеть тебя и знать, что я готов пожертвовать честью, семьей, самой жизнью, чтобы быть с тобой, хотя ты и оставила меня!

– И ты имеешь наглость говорить мне такие вещи? – От злости мой голос превратился в свистящий шепот. – Ты винишь меня?

Джейми замер, лишь грудь его бурно вздымалась, словно ему не хватало воздуха.

– Нет. Нет, я не могу винить тебя. – Он отвернулся и невидящим взглядом уставился в сторону. – Как это могло быть твоей виной? Ты хотела остаться со мной, умереть со мной.

– Да, вот такая я была дура! Ты отослал меня, ты заставил меня уйти! И теперь пытаешься меня в этом обвинить!

Он снова повернулся ко мне с почерневшими от отчаяния глазами.

– Я был вынужден отослать тебя! У меня не было другого выхода. Ради ребенка!

Его взгляд непроизвольно переместился на крючок, на котором висел его плащ с фотографиями Брианны в кармане. Джейми судорожно вздохнул и с видимым усилием взял себя в руки.

– Нет, – сказал он гораздо более спокойно. – Я не могу сожалеть об этом, невзирая на цену. Я бы отдал свою жизнь за нее и за тебя. Даже если бы это стоило мне сердца и души… – Опять прерывистый вздох и попытка совладать с эмоциями. – Нет, я не могу винить тебя за то, что ты ушла.

– Однако ты винишь меня за то, что я вернулась.

Джейми потряс головой, как будто чтобы прояснить мысли.

– Нет, господи! – Он так сжал обе мои руки, что кости хрустнули. – Ты понимаешь, каково это – двадцать лет жить без сердца? Жить получеловеком и приучать себя довольствоваться теми крохами, которые остались, заполняя трещины тем строительным раствором, который оказался под рукой?

– Понимаю ли? – эхом отозвалась я, пытаясь высвободиться, но без особого успеха. – Да, мерзавец, прекрасно понимаю! А ты думал, что я вернулась к Фрэнку и с тех пор жила счастливо?

Я пнула его изо всех сил. Он вздрогнул, но не выпустил меня.

– Порой я надеялся на это, – процедил Джейми сквозь зубы. – А порой я видел его с тобой, днем и ночью, лежащего рядом с тобой, пользующегося твоим телом, берущего твоего ребенка. Моего ребенка! И, господи, я готов был убить тебя за это!

Неожиданно он выпустил мои руки, развернулся и с силой ударил кулаком в стенку дубового шкафа, пробив дыру. Это был впечатляющий удар: мебель была очень прочной. Надо полагать, он основательно сбил костяшки, но без колебаний саданул по дубовым доскам другим кулаком, словно это было лицо Фрэнка. Или мое.

– Ага, вот, значит, что ты воображал, – холодно сказала я, когда он отступил, тяжело дыша. – Ну а мне и воображать не нужно: Лаогера сама ко мне заявилась.

– Мне нет дела до Лаогеры и никогда не было!

– Негодяй! – вырвалось у меня. – Значит, ты берешь в жены ненужную тебе женщину и готов избавиться от нее, как только…

– Заткнись! Придержи язык! – взревел Джейми, обрушивая удар на умывальник. Глаза его метали молнии. – Я чувствовал кое-что по отношению к ней. Да, может быть, я ветреный ловелас, но если бы ничего не чувствовал, был бы бессердечным зверем.

– Ты должен был сказать мне!

– А если бы сказал?

Он схватил меня за руку и рывком поставил перед собой, глаза в глаза.

– Ты бы развернулась и ушла, молча. А после того, как я снова увидел тебя, говорю тебе, я был готов даже на гораздо худшее, чем ложь, лишь бы только удержать тебя!

Он крепко прижал меня к себе и поцеловал долго и сильно. Мои колени обмякли, и я попыталась укрепить их, вызвав в памяти гневные глаза Лаогеры и визгливый звук ее голоса, эхом отдававшийся в моих ушах: «Он мой!»

– Это бессмысленно, – отрезала я и отстранилась.

Ярость была подобна опьянению, но отрезвление – черный, головокружительный водоворот – наступило быстро. У меня закружилась голова, и я с трудом сохранила равновесие.