Диана Гэблдон - Путешественница

Меня мучил голод. Последний раз мне довелось перекусить на почтовой станции в Дундаффе, где подавали кашу и вареную баранину. Правда, у меня в кармане остался последний сэндвич, но мне не хотелось есть его в дилижансе под любопытными взглядами попутчиков.

Теперь я вытащила его и бережно развернула. Белый хлеб с арахисовым маслом и желе не больно годился для хранения: сэндвич пропитался желе, сплющился, но при всем своем неказистом виде на вкус показался мне восхитительным. Я ела его неторопливо, наслаждаясь насыщенным, маслянистым вкусом арахисового масла. Сколько раз случалось мне по утрам намазывать арахисовое масло на хлеб, делая сэндвичи для школьных завтраков Брианне? Решительно отбросив эту мысль, я встала и, чтобы отвлечься, принялась рассматривать прохожих. Надо сказать, шотландцы восемнадцатого века несколько отличались от своих потомков из века двадцатого: и мужчины, и женщины были в среднем ниже ростом, а внешность многих из них свидетельствовала о плохом питании. Но мне они все равно казались близкими и знакомыми – даже уличный гомон говорил о том, что здесь живут шотландцы и англичане, произношение которых сильно отличалось от гнусавого выговора жителей Бостона. Меня охватило удивительное чувство возвращения домой.

Я проглотила последний насыщенный нежный кусочек своей прежней жизни, смяла обертку в руке и огляделась. В мою сторону никто не смотрел – можно было уронить обертку на землю, что я и сделала. Она прокатилась несколько дюймов по мостовой то сморщиваясь, то раскрываясь, как живая, а потом этот маленький прозрачный обрывок был подхвачен ветерком и запорхал по серым камням, как облетевший листок.

Обертку затянуло под колеса проезжавшей мимо подводы; она сверкнула отраженным светом и исчезла, так что никто из прохожих ничего не заметил. Я невольно задумалась о том, не окажется ли мое появление в чужом времени столь же ничтожным по своему значению.

«Хватит дергаться, Бошан. Пора двигаться дальше», – сказала я себе и, глубоко вздохнув, поднялась.

– Прошу прощения… – Я схватила за рукав проходившего мимо мальчишку из пекарни. – Я ищу печатника, некоего мистера Малькольма, Александра Малькольма.

Слова эти были произнесены со смешанным чувством возбуждения и страха. А что, если такой печатни в Эдинбурге нет и в помине? Мальчишка наморщил лоб, потом его лицо просветлело.

– О да, мэм. Вот туда, вперед и налево. Тупик Карфакс.

Кивнув на прощание, он перехватил покрепче свою ношу и нырнул в текущую по улице толпу.

Карфакс, вот как. Я протиснулась в толпу, держась поближе к зданиям, чтобы не попасть под помои, которые порой выливали на улицу из верхних окон. В Эдинбурге проживало несколько тысяч человек, и отходы их жизнедеятельности скапливались в сточных канавах по сторонам мощеных улиц. К счастью, город был расположен на склонах холмов, да и частые дожди вымывали нечистоты, спасая Эдинбург от заразы.

Низкий темный проход, что вел в тупик Карфакс, зиял как раз впереди, по ту сторону Королевской Мили. Увидев его, я замерла на месте, сердце билось так сильно, что, вздумай кто-то прислушаться, его можно было услышать на расстоянии ярда. Дождя не было, но он явно собирался: из-за повышенной влажности воздуха мои волосы закручивались в кудряшки. Я убрала их со лба, стараясь привести свою голову в порядок, насколько это было возможно без зеркала, но тут увидела впереди большое застекленное окно и поспешила к нему.

Стекло запотело, однако я смогла разглядеть в нем свое смутное отражение. Лицо раскраснелось, глаза были широко раскрыты, но в остальном все выглядело сносно – не считая волос. Они торчали во все стороны, выбиваясь из-под заколок, словно извивающиеся змеи, обрамлявшие голову Медузы. Я раздраженно стряхнула заколки и начала укладывать свои непокорные кудри.

Внутри, в лавке, перед прилавком находилась женщина, а с ней трое маленьких детей. Краем глаза я наблюдала за тем, как она, оторвавшись от выбора товара, что-то раздраженно им крикнула и даже шлепнула ридикюлем среднего мальчугана, который мутил воду в стоявшем на полу ведре несколькими стеблями свежего аниса.

Это была аптека; бросив взгляд вверх, я увидела над дверью имя Хью и ощутила волнение узнавания. В короткий период проживания в Эдинбурге я покупала здесь целебные травы. С тех пор убранство витрины украсилось большой банкой с раствором, в которой находилось что-то человекоподобное. То ли свиной эмбрион, то ли новорожденный бабуин: мордочка была прижата к стеклу, и эта деформация придавала существу злобный, плотоядный вид.