Василий Сахаров - Северная война

Первая атака была отбита, надо сказать, что с потерями для нас, поскольку крестоносцы дрались хорошо. Теперь следовало ждать флангового обхода по лесу, и германцы поступили именно так, как я и ожидал: одновременно слева и справа на нас пошли вражеские егери и копьеносцы с лучниками, и опять у них ничего не вышло. Дружинники в лесах ориентировались лучше, а рядовая пехота католиков не хотела умирать, чай не рыцари, которые о славе мечтают. Таким бойцам привычней грабить, баб насильничать и бухать, а сражаются пусть другие. Поэтому и этот натиск мы отбили.

К тому моменту солнце уже перевалило за полдень. Наши друзья смогли отдохнуть рядом с трактом, который по-прежнему был пуст, видать, на переправе через Траве и на развалинах Любека было кому предупредить обозников об опасности. Ну а я за это время успел обсудить сложившуюся ситуацию с Вартиславом и Вереном, и было решено, что в Верхней Саксонии нам делать больше нечего. Точнее, воевать-то надо. Но слишком серьёзно за нас взялись, а потери нести не хочется. Да и нельзя, ибо крестоносцев много, а у нас каждый боец на счету. В итоге было решено уходить, и мы заспорили. Бодрич с варягом сомневались, что надо идти на Ратценбург, но я их убедил, и они со мной согласились.

Тракт начали пересекать ближе к вечеру, и всё бы ничего, вышли бы к реке, в ночь её форсировали в удобном для этого месте, и можно было оставить этот день позади. Вот только германцы, которые заметили наше отступление, вцепились нам в загривок, словно клещи, сумели выйти на тракт по лесу и собрались в кучу. После чего рыцари и лёгкие кавалеристы, которых собралось человек триста пятьдесят, вновь рванулись на нас, и пришлось принять бой. Уже не на лесной поляне, а на широкой и ровной дороге.

Всадники набрали разгон и вылетели на нас из-за поворота примерно в трёхстах метрах. О них разведка доложила в самый последний момент, когда мы переходили на правую сторону тракта. Ещё бы минута-другая – и враги могли нас смять, рассечь колонну пополам, а там подтянулась бы пехота, и нам пришёл бы каюк. Однако, к нашей общей удаче, мои дружинники с «Карателя», «Перкуно» и «Святослава» были под рукой, а на тракте как раз появились повозки с наиболее ценным барахлом и припасами. По этой причине мои действия были очевидны.

– Телеги на дорогу! – выхватывая из ножен клинок, прокричал я. – Возницы уходят! Лошадей в лес! Отряды Саморода, Ратмировича и Твердятова к бою! Арбалетчики, внимание! Залп по команде, а не когда кому вздумается! Приготовить копья! За добычу и харчи не цепляемся, сдержали врага – и отход!

Сотники отдали команды своим экипажам, и когда до германской кавалерии оставалось метров сорок, арбалетчики дали залп. Тяжёлые болты пробивали доспехи католиков, калечили и убивали людей да ранили их лошадей, и на дороге образовалась свалка, в которой кони не ржали, а кричали от боли так, что сердце вздрагивало. Отчего? Да просто животные, в отличие от людей, ни в чём не виноваты, и уж если кого и жалеть, то только их, подневольных трудяг войны.

– Господь взирает на нас с небес! – раздался среди врагов громкий клич, и замявшиеся всадники продолжили бой.

Живая волна из закованных в броню и прикрытых кожей тел налетела на препятствие из неровно поставленных повозок, и закипела жаркая схватка. Летнее солнце нагрело воздух, и в кольчуге было душно, словно находишься в отменно натопленной бане. По лицам людей градом катился пот. Мечи и копья вгрызались в тела врагов и моих воинов. Кони вставали на дыбы и не хотели лезть на препятствие. Клубы пыли поднялись над трактом и не давали дышать, но люди всё равно выкрикивали боевые кличи, угрозы и проклятия. Обе стороны бились, не жалея ни себя, ни противника. Ожесточение нарастало, никто не хотел отступать, и часть рыцарей по обочине смогла обогнуть повозки и нацелилась ударить во фланг ватаги Твердятова. Допустить этого было нельзя, и вместе с двумя резервными десятками я бросился им навстречу.

Шир-х! – надо мной просвистел вражеский клинок и, подняв голову, сквозь прорези в полумаске шлема я разглядел перед собой крупного воина на мощном вороном жеребце, в добротном доспехе и тёмно-синей накидке, которая была украшена несколькими крестами.

– Умри, язычник! – просипел из-под глухого шлема противник и вновь занёс свой клинок.

Ждать, пока мне раскроят череп, я не стал, а прыгнул на врага. Словно чувствуя мой прыжок, конь имперского аристократа повернулся боком, и Змиулан вонзился в бедро рыцаря. Тяжесть моего тела сосредоточилась на клинке, и верный булатный клинок располосовал кольчужные чулки и кровеносные артерии на ноге противника. Он вскрикнул и завалился на спину, а его конь прыжком отскочил в сторону и задел меня задними копытами.