Он попытался осмотреться, насколько позволяло его положение, но из этого ничего хорошего не вышло. Удалось заметить лишь то, что впереди таким же образом несут еще кого-то из его спутников. Но, кого именно, разобрать не удалось. Есть ли кто-то еще сзади, он посмотреть не решился, – для этого пришлось бы подтянуться и поднять голову, а Чайка старался не привлекать внимания конвоиров-носильщиков, пытаясь до последнего делать вид, что он без сознания. Это ему удавалось легко, так как сил у него действительно не было. Минут через пять, все вновь поплыло перед глазами, и голова командира карфагенян безвольно повисла.
Новый проблеск сознания возник у него, когда Федора потащили куда-то вверх и положение тела резко изменилось. От сильных толчков Чайка вновь ненадолго пришел в себя и увидел, что его несут по широкой каменной лестнице, мимо большого скопления народа. Вскоре пестрые одежды и смуглые лица, которые почти сливались для Чайки в одном бешеном карнавальном танце, оставались позади. Теперь он смог увидеть обширные плоские каменные грани, тянувшиеся бесконечно вверх, справа и слева от лестницы. «Пирамида, – догадался Федор, – значит, все-таки нас принесут в жертву». Но даже эта новость не смогла его уберечь от новой потери сознания. «Пусть, – слабо подумал изможденный Федор, даже не пытаясь удержать ускользающее сознание, и вновь погружаясь во тьму небытия, – умру во сне прямо сейчас. И пусть эти жрецы от злости рвут себя на куски».
Но, он не умер так быстро, как захотел. Очнувшись в третий раз, Федор ощутил, что лежит на каменном постаменте, привязанный к нему за руки и ноги, почти не имея возможности ими пошевелить. Зато голова его лежала свободно, словно ему специально оставили возможность наблюдать за собственной казнью. И Федор не преминул этой возможностью воспользоваться, чуть приподняв голову и осмотревшись. Они находились, судя по всему, на плоской вершине высокой пирамиды. Вокруг было только небо, имевшее вечерний оттенок. Лишь позади Чайка мог заметь край каких-то более высоких построек, от которых валил черный дым. «Наверное, апартаменты жрецов, – подумал он, привычно анализируя ситуацию, и, словно позабыв о грядущей гибели, – они уже разожгли жертвенный костер и наточили свои поганые ножи».
Солнце палило нещадно, нагревая его оголенную кожу. Панцирь с него уже сняли, оставив лишь исподнее на бедрах и сандалии. Однако, похоже, все оружие и доспехи бросили тут же, – он увидел чуть в стороне сваленные в кучу одежды, похожие на одежду и снаряжение финикийцев. К своему удивлению никаких солдат рядом он не заметил. Ни справа, ни слева. Только длинный ряд каменных столов, построенных здесь явно для препарирования людей. Ближние места, насколько он мог заметить, с обеих сторон были заняты его людьми. Справа лежал лучник, а слева Леха Ларин и Федор против воли поблагодарил своих будущих убийц, что позволили им в последний момент быть рядом, хоть какая-то радость.
Метрах в десяти, где виднелся человек в пестрых одеждах с украшенной яркими перьями головой, вдруг раздалось заунывное пение. Голос был высоким и тонким, как у оперного певца. Постепенно голос окреп и разнесся надо всей пирамидой. Его наверняка было слышно и внизу, на площади. «Ну вот, началось отпевание, – подумал Федор, закрывая глаза, – не люблю я такую музыку».
От звуков голоса поющего жреца, Леха очнулся и ошалелым взглядом стал смотреть по сторонам. Заметил Чайку.
– Эй, командир, – позвал он, извернувшись насколько было возможно, – Жив еще?
– Пока жив, – спокойно ответил Федор вполголоса, уже не боясь получить дубиной по голове за разговоры, – но, это ненадолго. Вон тот парень скоро допоет свою песню и начнет нас вскрывать, выпуская кишки на волю.
– Ну, так надо что-то делать, – озадачил его неожиданным предложением Леха, – не помирать же здесь, как жертвенным баранам, в самом деле.
– Мы на вершине пирамиды, брат, – проинформировал его Чайка, – даже если освободимся, отсюда далеко не убежишь. Спуститься не дадут, не говоря уже о том, что город вокруг.
– Кончай ныть, сержант, – оборвал его Леха, – думай, давай.
Федор умолк ненадолго, совершенно не зная, что противопоставить железной логике своего друга, не желавшего примиряться с очевидным. Но помирать вот так, в виде подопытных кроликов, действительно не хотелось. Меньше всего Федор хотел увидеть свое бьющееся сердце.
– У меня в сандалии лезвие есть, – вдруг сообщил он, как бы невзначай, Лехе.
Читать дальше