Максимилиан Уваров - Плач по мечте

— Вот жи дал бог дите. Весь в отца. Вечно пропадает. Тока бы с дому сбежать.

— Мама, ну не позорьте меня перед другом! — Давид покорно шел за матерью. — Он меня таки спас, до дому довел, а ви недовольны.

В небольшом помещении прямо у входа располагалась общая кухня. Посреди нее стоял большой стол. На стенах висели самодельные полки с простой кухонной утварью: закопченными алюминиевыми мисками и кастрюлями. В углу на полу стояли два примуса, а на гвоздях висели тяжелые чугунные сковородки.

Роза поставила на большой стол тарелку с несколькими кусками черного хлеба с маслом и два граненых стакана, в которые налила жиденький чай из заварного чайника. Потрепав рукой пышные вьющиеся волосы сына и несильно хлопнув по спине Артема, она сказала:

— Ешьте. И рубахи свои симите. Зашью и постираю, — с этими словами она вышла из кухни.

Чай был именно таким, как в настоящем его заваривал старик. Хлеб был мягким и очень вкусным. Артем с аппетитом съел два куска, запив его чуть подслащенным чаем, и огляделся.

Под потолком висела обычная лампа, поверх который был каркас абажура, завернутый в газету. Стены были выкрашены зеленой краской прямо поверх досок. На абажуре висела лента с прилипшими к ней мухами.

— А откуда у тебя шрам? — спросил Давид, с интересом разглядывал своего нового друга. — Контузия?

— Нет. В аварию попал, когда мне десять было. Родители погибли. А я вот выжил, — ответил Артем.

— На самолете? — удивленно открыл рот Давид.

— Почему на самолете? На машине ехали, а нам на встречку козел пьяный на Фольксе выехал, — Артем решил не врать Давиду, хотя его так и подмывало придумать крутую историю про то, как он воевал на фронте.

— Брешешь! — не поверил ему Давид.

— Вот те крест, не брешу, — кивнул Артем и зачем-то перекрестился.

— А цифры на руке? — не унимался Давид. — У нас жил дед Яков, так у него на руке тоже цифры были. Ему их в лагере сделали, для военнопленных. Ты тоже был в лагере?

— Да нет, — пожал плечами Артем, — это я сам себе их выбил, чтобы не забыть.

— А что значит 1408? — Давид взял руку Артема в свою и стал разглядывать татуировку.

— Это дата. Четырнадцатое… Вот же странно… — Артем почесал затылок. Именно дату — четырнадцатое августа — называл старик. В этот день должна погибнуть Роза, и по странному стечению обстоятельств это была дата смерти Артема и его семьи.

— Шо странно? — Давид с удивлением посмотрел на друга.

— Да так… Неважно. Слушай, Давид, а давай спать будем, а то меня рубит не по-детски.

Комната, куда его отвел Давид, была старой кладовкой. В ней не было окон, и находилась она под лестницей, ведущей под крышу дома. Потолок кладовки был низкий, а сама комната — маленькой и узкой. Ее стены были обклеены старыми газетами. У одной стены стоял полуразвалившийся шкаф, а у другой — старый колченогий диван. Когда-то яркая красная обивка потерлась и местами прорвалась, а из дыр торчали куски соломы.

— Вот… — Давид зажег керосиновую лампу, стоящую на единственном стуле. — Этот диван принес дядя Слава. В городе после войны завалы разгребали, вот он его оттуда и вытащил. А потом исчо много чего хорошего приволок. Доски там разные, фанэру. Это он тут все полки и столы мастерил. Счас я кровать постелю, и мы спать будем.

Застелив диван старой, но чистой простыней, Давид кинул на него две худые подушки и огромное ватное одеяло. Артем упал лицом в пахнущую лавандой подушку и тут же уснул.

Проснулся он от громкого топота и криков в коридоре.

— Стой! Стой, шалава рыжая! Стой, говорю! — орал мужской голос.

— Сигизмунд, оставь ее! — визжал женский фальцет. — Зойка! Хавайся, пока я его держу!

— Зойка! Лярва! Поймаю — убью! — рычал мужчина. — Дочь боевого офицера — гуляшая девка! Позор на мою седую голову!

— Вай ме! Сигизмунд! Оставь девку в покое, — причитала женщина.

Дверь в кладовку распахнулась, и в шкаф юркнула маленькая рыжая девушка.

— Зойка! — сонный Давид приподнялся на локтях и посмотрел на захлопнувшуюся дверь шкафа. — Опять нашкодила?

— Тише, Додька! — раздался шепот из шкафа. — Счас отец на работу уйдет, и все успокоится.

— И шо-о-о тебя по ночам носит? — Давид зевнул и сладко потянулся.

— Шо, шо… — из шкафа вылез длинный веснушчатый нос. — Любовь у меня. Ох, Додя, така любовь, прям теку вся от этого.

— Фу, Зойка! — Давид смешно сморщился. — Говоришь как проститутка со Сретенки. Шо за парень-то?

— Котьку Сизого знаешь? — девушка прислушалась к звукам в коридоре и, осмелев, вылезла из шкафа. Она по-свойски залезла на диван, подобрав под себя тонкие босые ножки.