Иван Оченков - Смоленский поход (СИ)

— Черта с два я сейчас куда-нибудь двинусь, моя прелесть, разве что к тебе.

Через полчаса деликатный стук старого Фрица сообщил нам что завтрак готов. Я опять завернулся в халат, а Лиза нырнула за ширму. Пища наша хотя проста и незамысловата, но вместе с тем, изумительна. Свежий хлеб, не менее свежее масло и совершенно восхитительная ароматная яичница с кусочками жареной ветчины.

— Ум… пахнет просто очаровательно, — втянул я в себя запах, — иди сюда, негодница, а то я умру, захлебнувшись слюной, и моя смерть будет на твоей совести!

— Я уже здесь, мой кайзер, — выпорхнула из-за ширмы Лизхен уже совершенно одетая, — пахнет действительно не плохо, но, ей богу, я бы вам лучше приготовила! Позвольте служить вам хотя бы за столом.

— Вздор, — улыбнулся я, — ты мне неплохо послужила сегодня в другом качестве, так что садись и ешь. Заслужила!

Юная маркитантка еще не потерявшая, слава богу, способности мило краснеть, не стала чиниться и непринужденно присела на лавке рядом со мной. Я скосил глаза на ее платье и улыбнулся еще раз. Женская одежда в этом веке не слишком удобна для одевания в одиночку, но Лиза делает это мгновенно, как солдатик. Каким образом ей это удается совершенно непонятно. Похоже Анна и впрямь ее отлично вышколила.

— Кстати, как там поживают Анна с Карлом? — спрашиваю я, прожевав очередной кусок.

— У них все хорошо, ваше величество, говорят, что господин капитан Гротте собирается жениться на ней.

— Вот как? Что же, я рад за них. Почему ты ничего не ешь?

— Просто мне нравится смотреть, как ест ваше величество, а это правда, что вы обещали подарить Анне дом?

— Это она попросила мне напомнить об этом? Ладно — ладно, я не сержусь. Да, я действительно обещал, что у нее будет свой дом. Кстати, если ты будешь умной девочкой, у тебя будет дом не хуже. Но теперь мне пора, а ты не скучай.

Выходя из покоев натыкаюсь на свой «малый двор». Так, за глаза, называют приближенных с которыми у меня особенно доверительные отношения. Попасть в этот круг нелегко и потому он очень тесен. К тому же, большинство сейчас отсутствуют. Рюмин в посольстве, Михальский рыщет по Литве, улаживая какие-то свои дела. Боярин Никита Иванович Романов, единственный из русской аристократии кому я хоть немного доверяю, сидит в Москве на хозяйстве. Официально он лишь судья в разбойном приказе, но на самом деле держит все нити в руках. Так что со мной сейчас только Никита Вельяминов, Анисим Пушкарев и мой верный Лёлик — фон Гершов.

— Рассказывайте, — говорю я своим соратникам, кивнув в отчет на почтительные поклоны, — чего еще новенького, кроме восстания в Тихвине?

— Да чего рассказывать, царь-батюшка, — охотно откликается Анисим, — все хорошо покуда, вот только…

— Чего, только?

— Да Васька Лыков опять воду мутит.

— В смысле?

— Ну как, в смысле, разговоры ведет всякие. Дескать ты, государь, в епископских хоромах живешь, считай, что в монастыре, а сам непотребных девок к себе для блуда водишь. Опять же, совет держишь не с боярами родовитыми, а с нами худородными. Католических священников в полон взял и не повелел их казнить. Стало быть, хочешь на Руси латинство ввести.

— Ты погляди, какой стервец! Кабы он так саблей махал, как языком, то ему бы цены не было.

— А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, — вступил в разговор Вельяминов, — он и осмелел от безнаказанности.

— Голову, говоришь, — задумчиво протянул я, — голову укоротить дело не хитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут, молод, глуп или еще чего. И вместо правосудия, окажется что бояре верх над царем возьмут!

— Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.

— Повторять, говоришь, начали, это хорошо, а что и видоки* есть?

— Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.

— Потом узнаешь.

— Кароль, а ты что скажешь?

— Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя — герцога Сигизмунда Августа.

— Ну, до папаши мне, слава богу, далеко! — Засмеялся я, — а что, про Корнилия ничего не слыхать?

— Нет, как в воду канул.

— Ладно, пока время терпит. Как придет, сразу отправимся в Новгород, а пока слушайте сюда.