Кирилл Мамонтов - Хронокорректоры

Воображение принялось подбрасывать еще более мрачные варианты, однако вновь появился товарищ Адам, пригласивший Мамаева и Левантова пройти за ним. Утешало лишь, что не было приказа оставить оружие в вагоне.

Впрочем, от пистолетов их освободили простейшим способом – Подвойский любезно предложил снять верхнее платье. Браунинг Романа остался в кармане дубленки. Левантов, скинув шинель, собирался повесить кобуру на гимнастерку, но Дзержинский протянул руку, отобрал ремень и спросил доброжелательным голосом:

– Где раздобыли парабеллум?

– В последних боях германца сильно побили. Снял с дохлого офицера.

Железный Феликс расстегнул кобуру, вытащил длинноствольный пистолет, зачем-то рассмотрел фабричное клеймо, одобрительно кивнул. Затем снова вложил парабеллум в деревянную коробку, но не вернул Георгию, а повесил ремень на спинку своего стула и предложил товарищам садиться.

Подошел Сталин, приветливо улыбнулся (знаем мы, чем твои шуточки-улыбочки кончаются, забеспокоился Роман) и осведомился:

– Не откажетесь с нами отобедать?

Незнакомый мужик в кавалерийском мундире принес большую кастрюлю, из-под крышки которой выбивался ароматный пар. Поставив кастрюлю на стол, кавалерист ушел, но вскоре вернулся со стопкой тарелок, ложками и буханкой хлеба – опять-таки черного. В следующий заход на столе появились миска соленых огурцов, стаканы и большая бутылка с прозрачной жидкостью. Хотя на бутылке не было этикетки, Рома предположил, что в стеклянном сосуде находится водка, и угадал.

– Угощайтесь, товарищи, – пугающе ласково произнес Дзержинский.

Борщ оказался жиденький. Роману досталось полкартофелины, кусок сала и немного капусты. Учитывая время и место действия, не так уж плохо. Сталин предложил выпить за успешное выполнение важного задания революционного Советского правительства. Водка шершаво, как жидкий напильник, полилась в гортань, напомнив «Московскую» провинциального розлива или «Сибирскую», появившуюся на прилавках незадолго до Олимпиады.

Худшие опасения Романа сбылись молниеносно. Умудренные подпольным опытом большевики-конспираторы непринужденно превратили застольную беседу в основательный допрос. Даже странно, что они так поздно решили выведывать подробности темного прошлого подозрительной парочки.

Первым попал в обработку Левантов. Радиста-пулеметчика раскручивал Подвойский, дотошно расспрашивая про дела на Румынском фронте. Георгий отвечал словоохотливо и рассеянно, все время поглядывая на бутылку. Внезапная лаконичность поразила Георгия, когда разговор зашел о его жизни перед войной и во время войны. Опустив глаза в почти пустую тарелку, солдат буркнул:

– Разное бывало, когда в первый раз дезертировал… Прошлой зимой все-таки замели… без документов. А не то…

Он замолчал. «Бродяжничал, наверное, – подумал Роман. – А может, на большой дороге промышлял». Наверное, похожие мысли посетили не только его, потому что Дзержинский настойчиво повторил вопрос.

– Руки у вас интеллигентные, – сказал Железный Феликс. – Не похоже, что занимались тяжелым физическим трудом.

– Тяжелым, но не физическим. – Георгий поднял грустный взгляд. – Говорю же, много всякого случилось, когда папашу посадили.

С минуту Дзержинский пристально разглядывал его, но пулеметчик выдержал детскую игру в «гляделки».

– Ну, к этому вопросу мы еще вернемся, – многозначительно произнес будущий глава ВЧК. – Какое у вас образование?

– Реальное училище и три года технического. Кроме того, занимался самообразованием, люблю художественную литературу, синематограф, оперетту…

– Языки знаете?

– Немного. Английский и немецкий.

Неожиданно Подвойский произнес непонятную фразу. Георгий не обратил внимания на странные звуки и выжидательно смотрел на Дзержинского. Подвойский прокомментировал:

– Похоже, ни греческого, ни латыни он не знает.

– Он же сказал, что учился в реальном, а не в гимназии, – сказал Сталин и перевел взгляд на Романа. – Вы говорили, что были связаны с московскими подпольщиками. Кто может подтвердить ваши слова?

Роман был совершенно спокоен – подобную ситуацию он репетировал заранее. По-простому, можно было врать все, что в голову взбредет. Вожди революции смогут проверить его слова не раньше, чем поезд доберется до Ленинграда, то есть до Питера, а к тому времени матроса Мамаева в эшелоне уже не будет. Тем не менее, он заблаговременно подготовил убедительную легенду, проверить которую не сможет даже Чрезвычайная комиссия.