Андрей Дай - Столица для поводыря

– Лавицкий, поди, деньги посулил? – выплюнул я в лицо злодеям. – Продажные душонки…

– Сулил, да мы не взяли, – согласился первый. – Ты так умрешь. Станешь жертвой нашей борьбы за свободу. Гордись, царский прихвостень, если можешь. Или пощады проси…

– Зачем ты, Иосиф? – шикнул второй. – Бери его да айда за угол зайдем. Мало ли увидит кто…

– Без имен! – рыкнул первый. С логикой у него дружбы не было, потому что тут же объяснил свою откровенность: – Теперь-то уже что? Ему минута жизни осталась.

И достал из-за спины здоровенный мясницкий нож. Нет, ну не дети ли?

Я не стал больше ждать. И спрашивать ничего больше не стал – и так ясно, что судили и приговорили к смерти меня прямо тут, у дверей заведения госпожи Бутковской. Щелкнул взводимый боек, и я тут же нажал на курок. Промахнуться не боялся. Не с двух же метров.

Выстрел в утренней тиши прогремел как гром небесный. Сквозь сизое дымное облако я успел заметить, как Иосиф упал. А вот потом события понеслись вскачь. Резко, куда больнее для бедных моих ушей, чем пальба, заверещал пронзительный свисток. Причем откуда-то совсем рядом. Чуть ли не под ногами. Я с грехом пополам высвободил оружие из коварной ловушки тлеющего кармана и тупо тыкал стволом куда-то во тьму.

Из неохотно расползающегося дыма выскочил второй злодей и буркнул:

– Что ж это вы, ваше превосходительство, так-то сразу!

Каким-то хитрым приемом он вывернул из кулака револьвер и нырнул обратно в вонючую мглу. Из-за глухого забора выпрыгивали какие-то люди. В нашу сторону мчались сразу два или три экипажа. Шум, гам, суета. Доктор со своим неизменным саквояжем…

Промелькнул длинный и худой Варежка. Миша Карбышев стянул с меня пальто и тушил тлеющую ткань. Полусонный Кретковский приглушенно каркал, размахивал руками. И заполошенный, надрывный, чуть ли не панический женский вопль:

– В батюшку начальника нашего стреляли!!! Ой, что делается-то!!!

Дано: комиссионерство сибирского буксирного пароходства распоряжается шестью кораблями и тринадцатью баржами. У торгового дома Тюфиных – еще три парохода и четыре баржи. Из девяти судов на трех установлены слабые тридцатисильные двигатели, и по Оби против течения больше одной баржи они не потянут. Только два из девяти смогут буксировать три. Остальные – две.

Требуется перевезти две с половиной тысячи человек из Томска и тысячу двести из Колывани – до Бийска. Почти все обременены скарбом, скотом и лошадьми. Из опыта прошлогодней экспедиции я уже знал, что в таких условиях больше полутора сотен человек на одну баржу не вмещается, а путь в одну сторону занимает около трех недель. Навигацию в этом году планировали открыть раньше обычного, первого мая, но к концу июня большая часть кораблей должна стоять на погрузке в Черемошниках. Иначе Тецков с товарищами и Тюфины начали бы нести убытки.

Спрашивается: как мне перевезти переселенцев и не разорить владельцев пароходов? Они и так на выросшую вдоль берегов гору кяхтинских товаров с тоской смотрели. Еще бы! Там одного чая было с полмиллиона пудов, а это, по нынешним расценкам на транспортные перевозки, не меньше четырехсот тысяч серебром. Да два раза по столько грузов в Тюмени к отправке в Томск ждало. На одну баржу в среднем чуть больше пятидесяти тысяч пудов вмещается…

Ах да, забыл сказать! У рек Сибири тоже есть свой жизненный цикл. В течение одного лета они несколько раз то мелеют до неприличия, то наполняются водой до опасных для прибрежных жителей уровней. Весной, конечно, паводок. По высокой воде корабли могут зайти в те речушки, куда в иное время и на байдарке не заплыть.

Потом, примерно к середине лета, все реки мелеют. Из-за плохо изученных фарватеров становится опасно плавать даже по Оби. Капитаны осторожничают. Ждут, когда начнут таять ледники Алтая и уровень рек вновь поднимется.

К сентябрю горная вода уходит, но с началом ноября, с осенними дождями, начинается самый короткий из благоприятных периодов навигации. Тут уж наоборот – выжимают из машин все, что только возможно. Бывали случаи, когда суда зазевавшихся корабелов вмерзали в лед вместе с баржами…

Речка Тура, на берегах которой стоит Тюмень, невелика, а Ирбитская Ница и того меньше. И если по Туре в принципе можно осторожненько ходить и низкой водой, то по Нице – только на высокой. Это значит, что по-хорошему скопившиеся вдоль Томи грузы следовало бы вывезти в Тюмень вперед моих переселенцев. Однако же я плохо себе представляю, эпидемии каких болезней могут начаться летом во временных лагерях, где стали бы ждать отправки тысячи людей. Врачей даже спрашивать страшно. Дизентерия, холера, чума. Я уж не говорю о банальной оспе, о которой в мое время никто уже и не вспоминал.