Андрей Дай - Столица для поводыря

Ресторанчик не имел ничего общего с иными, самыми дорогущими и моднющими вроде «Дюссо», «Домона» или «Бореля». Ни отделкой, ни перечнем блюд, ни каким-нибудь особенным, сверхпредупредительным сервисом. Средней руки трактир в среднем немецком городке с «бизнес-ланчем» за шестьдесят копеек серебром. В салате было по-немецки мало масла и много уксуса, зато в меню полностью отсутствовали какие-либо кондитерские изделия. Вместо сладостей – бильярд и стол для игры в кости. А в остальном – скорее пахший табачным дымом и свежим пивом клуб, где все посетители друг с другом знакомы. И где посторонним господам не очень-то рады.

В одной с нами компании был, например, человек, которого и обслуживать бы в «Гейде» не стали, не явись он вместе с Вениамином Асташевым – красавцем-ротмистром в мундире лейб-гвардии конного полка. Да тот и сам бы не посмел зайти, несмотря на все свои миллионные капиталы. Не тем человеком был Гораций Осипович Гинцбург, чтобы спокойно слушать за спиной шепотки. «Еврей в немецком клубе? Ах что вы, право! Какой конфуз!» Тем не менее сейчас он сидел прямо передо мной. Приземистый, коренастый, как сказочный гном, с возмутительной для верноподданнического «бритого» общества курчавой бородкой.

Как я уже говорил, небезызвестного столичного банкира привел Асташев-младший. Ротмистра пригласил, естественно, Асташев-старший. Которому, в свою очередь, назначил встречу в «Гейде» генерал-комиссар Якобсон. Этакий вышел паровозик…

С нашей лерховской стороны на высоких переговорах присутствовали я, старый генерал и отцов младший брат Карл Васильевич Лерхе – начальник канцелярии и личный секретарь принца Ольденбургского. Ввиду полного житейского идиотизма его высочества всеми делами, и политическими, и финансовыми, давно занимался дядя Карл.

Ну и в роли «тяжелой артиллерии» Густав Васильевич привел с собой давнего друга и партнера по операциям с ценными бумагами барона Штиглица Александра Людвиговича. Это был пятидесятилетний высоченный господин с тщательно зачесанной реденькими волосиками плешью и белоснежными, похожими на оставленную после бритья пену, бакенбардами.

Я слегка волновался. Все, о чем говорилось за этим грубым деревянным столом, как-то меня касалось. Эти люди, несмотря на их невысокий официальный статус, были весьма и весьма хорошо осведомлены. И благодаря информированности имели за спиной по огромному мешку с деньгами. Но самым пугающим было то, что даже если бы я каким-то совершенно фантастическим образом смог добиться высочайшего дозволения на строительство в губернии железной дороги, без их финансового участия дело было бы обречено на провал. Что ярко выраженный еврей Гинцбург, что лютеранин с иудейскими корнями Штиглиц были лакмусовыми бумажками для большинства отечественных и всех иностранных инвесторов. Стоило двум этим господам решить, что мой проект неинтересен, и можно голову расшибить, но так и не найти понимания ни в одном ином банкирском доме от Екатеринбурга до Парижа.

– Настораживает излишнее, по моему скромному мнению, копошение окрест нашего молодого друга, – немного наклонившись вперед, тихо проговорил Александр Людвигович. – Особенно в момент, когда требующиеся бумаги готовы и уже лежат в числе первых в папке секретаря его величества. Я полагаю, Карл Васильевич в силах нам открыть глаза на происходящее?

– Да. Конечно. Для меня нет ничто скрытого! – начал дядя Карл по-французски, но, заметив недовольную гримасу на лице не обученного языкам Ивана Дмитриевича Асташева, поспешил перейти на русский. – Непременно, господа. Здесь для меня все совершенно ясно. С чего же начать?

– С вздорных мечтаний моей будущей снохи, – с невозмутимым видом заявил отец. Чем заставил смутиться своего друга, главного военного интенданта империи. – Что это еще за сопливые заговорщики? И как Надежда Ивановна могла дерзнуть упоминать его высочество великого князя Александра Александровича?

– Да уж, – поддержал старого Лерхе Гораций Гинцбург. Его бас, как звук внутри полкового барабана, еще секунду вибрировал в стенах кабинета. – Их заигрывания с огнем подвергают нашего молодого губернатора неоправданному риску.

Меня измерили, взвесили и признали годным. Забота откровенно радовала. Знать бы еще, чего мне это будет стоить. В бескорыстную любовь главы крупнейшего банкирского дома империи я не верил.

– Насколько мне известно, господа, – усмехнувшись и взглянув на насупившегося Якобсона, принялся рассказывать секретарь Ольденбургского, – это целиком и полностью лежит на совести мадемуазель Мещерской. Вам должно быть ведомо, какое влияние она оказывает на молодого царевича. Ну и, конечно, здесь присутствуют нежные ручки принцессы Терезии, неожиданно воспылавшей материнской любовью…