Михаил Ремер - Тайны митрополита

– А ну утоп бы, так и легче кому от этого-то, а?! – словно кукла во все стороны размахивая руками, продолжал бесноваться Милован. – Чего удумал: руки на себя наложить!!! У, я тебя!!! – Как цуцыка схвативши товарища за шкирку, бородач поволок отплевывающегося преподавателя в дом. – Зипун подбери! – рыкнул дружинник на растерявшегося Никодима. – Здесь где-то! Недалеко!

– Спасибо, – сквозь дрожь выдавил Булыцкий.

– Вот наказание-то!!! За грехи какие хоть?!! – зло рычал бывший лихой, не обращая внимания на вялые протесты товарища. – Живее давай!!! – Бесцеремонно распахнув входную дверь, тот заволок пенсионера в дом и подняв по ступеням, с шумом втащил в комнату и подвел товарища к еще теплой печи. – Грейся давай! – рыкнул он, швыряя горе-искателя приключений на скамью. Затем, так же бесцеремонно откинув металлическую, – ох и не хватило терпения Булыцкому ждать, пока смастерят ему что-то, а попросту заказал у кузнеца, благо у того оказался свежевыкованный [84] Листовой металл на Руси делался не путем проката, а путем длительной ковки. лист металла, – заслонку, живо растопил огонь в брюхе печи.

– Ах ты Гошподи! Вот педа-то?! – по-бабьи всплеснув руками, запричитал подоспевший с зипуном Никодим. – Ну напился, ну, ш кем не бывает? Ну, проорался. На дефку руку поднял, так ш кем не бывает?! Тут мужики иной раж баб своих учат, а ты из-за дефки кручинишься. Так пезродные мы; што она, что я.

– Да уйди ты! – оттолкнул его Милован. – Раскудахтался! – Оботрись на, – подхватив с пола скатерть, сунул он ее Николаю Сергеевичу; тот принялся вяло растирать тело. Так, что уже и Милован, не выдержав, вырвал назад полотно и принялся активно тереть им, оживляя, Николая Сергеевича.

– Терзи! – пришедший в себя Никодим приволок добротный тулуп.

– Одевай! – вытерев товарища, рявкнул дружинник. – Матрена, поди отсюда! – прикрикнул он на притихшую в углу девушку. – Не видишь, что ли, дела срамные здесь! – Та, закрыв лицо руками, исчезла в выделенной ей комнате. – Вот и ладно, – укутав пенсионера, продолжал между тем бывший лихой. – Отогревайся.

– Ты, Никола, на пець свою поднимайся, – добавил Никодим. – Оно всяко теплее там.

– А ты, – все еще трясясь от холода, глядя на спасителя, пролепетал в ответ Николай Сергеевич. – Сам тоже в воду полез; чего не сушишься?! – И правда, Милован сейчас выглядел ничуть не лучше. Мокрый до нитки, с той лишь разницей, что пенсионер практически в исподнем нырял, а Милован полез в полном облачении.

– Успею, – огрызнулся в ответ тот. – Ты бы дурить не стал, так и мне бы ноги студить не пришлось.

– Так и не мочил бы! Делал что перед домом?

– Тебя видеть хотел, – сверкнув глазами, ответил бывший лихой. – Бока намять.

– Чего?

– Почто Матрену обидел?! Не твоя она!

– Твоя, что ли?

– А хоть и так. Тебя-то кто просил!

– А меня кто спрашивал, что ли? – оскалился в ответ Николай Сергеевич. – Самому, как снег на голову. Вон, княжьей волей мне ее отдали.

– Чего мелешь?

– Того и мелю!

В ответ Милован не нашелся что и сказать; лишь молча губами шевелил, словно бы молитву какую читал.

– Ему то дело какое? – только и нашел что спросить он. – Не княжье то дело, девок чужих дарить.

– Это у него и спрашивай, – зло ответил трудовик.

– А в воду чего полез, раз так?! Вот невидаль: руку на дворовую поднял.

– Это здесь, – выдохнул пришелец. – А у меня в грядущем – благочинство в другом.

– В чем же это?

– А в том, чтобы бабу и пальцем не тронуть, – забираясь на печь, процедил Булыцкий. – Да любить и заботу проявлять.

– Ха! – прыснул в ответ бородач. – А как злоба, так и на ком вымещать?! На соседе, что ли?! Так то зубьев не напасешься! А, чего доброго, до смертоубийства доведешь. Ладно тебя, а как сам без поводу людину на свет тот отправишь, так и сам следом пойдешь. Вот в грядущем твоем мужикам туго живется! Хоть ты с тоски вой!

– Тьфу на тебя! – зло огрызнулся пенсионер. – Переодевайся давай, или по банкам соскучился?! – Тот не стал спорить и, живо скинув мокрые шмотки, растерся тем же полотенцем и оделся в сухие вещички.

– Эх, Никола, Никола, – закончив, невесело усмехнулся Милован. – Вижу, тяжко тебе здесь.

– Тебе печаль какая? – хмуро отозвался пожилой человек. – Люба она тебе, что ли? – осенило его вдруг догадкой.

– Ну, люба, – буркнул тот в ответ.

– А годов-то тебе сколько? – только сейчас сообразив, что товарищ его моложе намного, чем издалека кажется. Борода уж больно космата, да и сам чуть косолап да неуклюж. А так… Ни тебе печали старческой в глазах, ни морщин особо глубоких, ничего говорящего за то, что товарищ его – старик глубокий.