Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Поучишь. Чуть позже. Кажется, он хочет что-то спросить.

- Но ты отдаешь его мне? – ее тон стал просительным, - Ты обещал!

- Отдам. Уже скоро. Что ты хочешь спросить, Ганзель?

Ганзелю пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, как он здесь оказался и кто напротив него. И приложить излишне много сил, чтобы задать простой и, в сущности, совершенно бесполезный вопрос:

- Зачем ты убил старика?

Бруттино не шевельнулся. Его скрипучий голос разносился по лаборатории так легко, что Ганзель мог бы расслышать его и на другом конце. Сейчас он казался вкрадчивым, приглушенным – так скрипит старая дверь на ветру.

- Папашу Арло? Удивительно не то, что я убил его, а то, что я терпел его целых семь лет. Даже не представляешь, как меня подмывало разбить его пустую голову…

- Он ухаживал за тобой, как за сыном!

- Как за комнатным цветком, - Бруттино медленно провел узловатым пальцем по своему острому носу. Показалось Ганзелю или нет, но нос выглядел испачканным в чем-то темно-красном, - Вот кем я был для него. Комнатным цветком для уставшего старика. Ходячим парадоксом. Генетической аномалией. Уродцем в пробирке. Но сыном… Я никогда не был для него сыном.

- Он любил тебя, ты, рассохшийся чурбан!

Бруттино улыбнулся, обнажив свои темные неровные зубы, похожие на тупые деревянные шипы.

- Любовь. Конечно. Для вас, людей, любовь – это что-то осязаемое, зримое, существующее. Хотя вы давно должны были понять, что любовь ваша – всего лишь выжимка гормонов, впрыснутая в кровеносную систему. Простая и бесхитростная химическая реакция. Едва ли тебе известно все о любви папаши Арло. О той любви, что доставалась его деревянному сыну, а не о той, что вы знаете с его слов. Могу лишь сказать, что у нее было много форм. Некоторые из них были оскорбительными, некоторые неудобными, а некоторые, если бы я обладал нервной системой, можно было бы назвать весьма… нелицеприятными. Впрочем, как может деревянная кукла судить о такой вещи, как человеческая любовь? Слишком загадочна для деревянного чурбана, слишком сложна. Ведь так?

- Я не тот человек, которому стоит рассказывать о плохом детстве.

- Рассказать тебе, какие опыты ставил надо мной папаша Арло? Знаешь, у него была богатая фантазия, как для старика. Между прочим, не все его опыты можно было отнести к геномагии, - деревянная кукла едко усмехнулась, - Отнюдь не все. Но я терпел. Семь лет, Ганзель. Семь лет. Это очень большой срок даже для того, кто не чувствует боли. Но все должно было измениться. И все изменилось.

Синяя Мальва, все еще надув очаровательные губы, вернулась к своему месту. Слушая Бруттино, она стала заплетать бант в косу, время от времени бросая на Ганзеля взгляд, и от каждого такого взгляда его пронзало молнией через колени и живот, то ли мягкой, как тополиный пух, то ли острой, как зубья цепной пилы.

- Мне плевать, даже если старый болван выстругивал из тебя зубочистки, - резко сказал Ганзель, стараясь дышать ровно и размеренно, глядя только на Бруттино, - Это ваше частное дело. Но вот нарисованный камин…

Бруттино улыбнулся, на человеческий манер, отчего его деревянное лицо стало выглядеть еще неестественнее.

- Мое наследство. Не переживай, я распоряжусь им мудро. Я знаю цену хорошим генозельям, особенно такой коллекции. Это ведь не просто жалкие бактерии, разносчики нейро-гриппа. Это настоящие произведения искусства.

- Что ты с ними сделаешь?

- У меня есть обширные планы, Ганзель, касательно этих стеклянных малышек. Ты ведь представляешь, сколько они могут сейчас стоить? Изысканные, уникальные генетические зелья, каждое со своим неповторимым эффектом, выращенные в незапамятные времена геномагами прошлых поколений…

- Золото?

- Тонны золота. Эти зелья всегда найдется, кому продать. Ушлым дельцам, геномастерам-самоучкам, завистливым аристократам, неудавшимся революционерам, старым генералам и просто психопатам. Это ведь прорва золота, а цену золоту знает даже последнее дерево. Думаю обзавестись графским титулом, построить замок, завести карету и слуг-квартеронов в ливреях… Все деревья в лесу будут мне завидовать. А на гербе у меня будет, наверно, дубовый лист… Не слишком откровенно, как ты думаешь? Может, лучше что-то нейтральное?..

Он смеялся, хотя его скрипучий голос оставался предельно серьезен. Дерево насмехалось над человеком, разглядывая его своими невыразительными, цвета загустевшей древесной крови, глазами. Ствол мушкета, направленный прямо в деревянное лицо, ничуть его не смущал.