Константин Соловьев - Америциевый ключ

Греттель не одобрила его плана действий, найдя чрезмерно простым и рискованным, но сам Ганзель упивался его лаконичной простотой. Войти в театр. Найти старого паука Варраву. Выбить из него америциевый ключ вперемешку с зубами. А если понадобится, устроить в штатном расписании театра десяток-другой свободных вакансий. Греттель не стала с ним спорить. «Проведу еще несколько анализов, пока есть время, - сказала она, - Кажется, ты уже достаточно взрослый, чтоб самому сходить в театр».

Это вышло даже проще, чем он предполагал. Так просто, что он сперва даже заподозрил подвох – хитроумную ловушку, расставленную господином Варравой. Это сразу насторожило его. Старый паук уже продемонстрировал, как легко разделывается с чересчур наивными мухами, пусть даже у тех имеется полный комплект акульих зубов. Второго шанса Ганзель решил ему не давать.

Но чем дальше он углублялся в холодные и темные недра еще недавно гремящего театра, тем больше ему казалось, что если это и ловушка, то весьма нетривиальная. На всем пути ему не встретилось ни единой живой души, более того, не было вовсе никаких следов присутствия человека. Ни запаха табака, ни отголосков разговоров. «Театр плачущих кукол» сделался совершенно мертв и статичен.

Мысли об этом Ганзель постарался откинуть. Главное – разыскать кабинет господина директора, а там уже все разъяснится само собой и самым естественным образом.

Акулье чутье не обмануло его и в этот раз, проведя лабиринтом узких зловонных коридоров, анфилад и галерей, из которых состояло спрятанное от публики чрево театра. Тут, в вечной темноте, нарушаемой лишь тусклыми огоньками старых ламп накаливания и масляных плошек, обитали, ели и спали участники театральной труппы. Ганзель прикинул, что здешние места были отведены только под обслугу, не считая кукол. Те должны были располагаться в клетках под самим театром. И оказаться там ему вовсе не улыбалось.

Запах крови он ощутил еще до того, как открыл очередную дверь. Тревожный, но вместе с тем манящий запах сладкой человеческой крови, от которого его акулья сущность рефлекторно заскрежетала зубами. Не очень чистой крови, отметил он сразу, подпорченной, но едва ли чище нее найдется в Вальтербурге. Однако поразительно свежей. Подобный букет бы не удивителен возле сцены, но здесь, во внутренних помещениях театра?..

Ганзель остановился на полушаге, мушкетный приклад плотнее вжался в плечо. Мышцы груди сами собой напряглись в ожидании отдачи. Запах крови обыкновенно не предвещает собой ничего хорошего. Ганзель легко нажал стволом мушкета на дверь отчего образовалась крошечная щель, и принюхался.

Так и есть, кровь. Много крови. Слишком много, как для порезанного пальца. Он навскидку почувствовал запах крови разных людей, смешанный в причудливый и дразнящий коктейль. Ганзель присвистнул бы, если бы не стремился оставить до поры до времени свое присутствие в тайне. Судя по всему, он находился в считанных метрах от логова Карраба Варравы, на пороге его приемной. Если кто-то устроил обильное кровопускание прямо здесь, в самом сердце театра, это говорит лишь об одном. Старый паук наконец ошибся. Не успел вовремя дернуть ниточки своей обширной паутины.

Ганзель расширил щель еще немного, ствол мушкета заглянул в комнату. Вслед за ним заглянул и сам Ганзель. И следующий шаг сделал уже не таясь. В этой комнате некому было поднимать тревогу.

Их было не меньше дюжины. Ганзель понял это только по запаху. И даже самый зоркий глаз был бы здесь бесполезен, потому что сила, расправившаяся с обитателями театра, действовала отнюдь не аккуратно. Скорее, слепо и кровожадно, как огромная мясорубка.

Он не заметил ни единого целого тела. Лишь обезглавленные, иссеченные множеством чудовищных ударов, располосованные и четвертованные останки. Казалось, силе, которая проснулась внутри театра, претило оставлять после себя неповрежденные тела и она с садистским удовольствием превращала их в мелко нарубленную плоть. Кто-то оказался разорван, так, будто свел знакомство с гидравлической дыбой. Другой распался на столь большое количество частей, что после смерти занял собой добрую половину комнаты. Еще кто-то свисал со стены, выпотрошенный, будто рыба. К остальным Ганзель старался не присматриваться.

«Впечатляет, - подумал он, стараясь ступать так, чтоб не касаться луж крови, и с каждым шагом это делалось все труднее, - Кажется, господин Варрава расширяет свою деятельность в сфере искусства. От театральных постановок он, вижу, перешел к художественным выставкам…»