Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Свечи… - едва разборчиво пробормотал толстяк, пошатываясь и бессмысленно водя из стороны в сторону еще дымящейся головой, - Слишком много свечей…

Ганзель не знал, про какие свечи тот бормочет, но, судя по оставленным отметинам, предположил, что речь идет о ручном огнемете. Судя по всему, очередная жертва любителя варенья оказался достаточно смела, чтоб дать ему отпор. И достаточно хорошо вооружена.

- Ганзель! – он и не заметил, как Греттель оказалась возле него, - Он сейчас должен быть невероятно голоден. Ты понимаешь, что это значит?

Ганзель молча кивнул. Что ж тут непонятного…

Это означает, что сын Карла возьмется за еду. А они вот-вот превратятся в остатки алой жижи, прилипшие ко дну миски.

- Слушай… - торопливо заговорила Греттель, - Возможно, у нас есть шанс. Это лишь догадка, но… Ничего другого не остается.

- Самое время для средства последнего шанса, - процедил Ганзель, наблюдая за тем, как сын Карла, пошатываясь и неразборчиво бубня себе под нос, приближается к клетке.

- Надо не давать ему есть.

- Что?

Он недоуменно уставился на сестру. Не похоже, чтоб Греттель шутила.

- Не давать ему есть! Как можно дольше!

- Да как, черт возьми?

- Не знаю. Но больше ничего не остается. Надо заставить его голодать, понимаешь?

- Не думаю, что у меня под рукой есть что-то, способное отбить у этой бездонной бочки аппетит…

Сын Карла добрался до клетки. Он шатался и задевал разбросанный по дому хлам, но Ганзель сомневался, что силы у него убавилось.

- Варенье, - прогудел сын Карла, облизывая запекшиеся от жара губы, в голосе его появилась пугающая страсть, - Варенье! Сладкое. Вкусное.

Он открыл дверь клетки. Ганзель готовился к этому на протяжении последних часов. И бросился вперед, едва только решетчатая дверь со скрежетом отворилась.

Последний трюк старого фокусника, сестрица.

Может, у него удалось бы, будь тело лет на десять моложе. Будь в нем больше сил и меньше искаженного генокода. Или окажись он попросту удачливее.

Огромная ладонь сына Карла встретила его в дверном проеме. Она лишь со стороны казалась мягкой. От ее удара у Ганзеля зазвенели зубы, а мир на несколько мгновений померк перед глазами, обратившись одной бесконечной солнечно-черной спиралью. Сила удара была такова, что его отшвырнуло вглубь клетки и припечатало о прутья решетки. Опираясь на них, чтоб не упасть, ощущая текущую по подбородку горячую кровь, Ганзель подумал, что в который раз недооценил противника. Сын Карла должен был привыкнуть к тому, что варенье умеет сопротивляться.

Он услышал, как вскрикнула Греттель. Пока он пытался разогнать туман перед глазами, сын Карла обхватил ее своей мясистой ладонью поперек тела и теперь вытаскивал из клетки.

Ледяная акулья ярость мгновенно нахлынула на него, утянув в непроглядные черные глубины несуществующего моря. Ярость не земноводного хищника, но хладнокровного истребителя всего живого. Руководствующегося не разумом, но заложенной в тело безошибочной программой, настолько древней, что генетический материал человека на ее фоне казался не старше бабочки-однодневки.

Ганзель прыгнул вперед еще прежде, чем сообразил, что делает. Он больше не управлял своим телом, тело управляло им. И тело, как всегда, безошибочно знало, что делать. Горячая ярость слепит, застилает глаза, заставляет делать ошибки. Ледяная ярость делает мир кристально-чистым и ясным.

Кулак сына Карла оказался возле него и Ганзель мгновенно сомкнул зубы на костяшке одного из пальцев, с упоением ощущая, как лопается под рядами треугольных зубов плотная кожа. Точно обивка на старом продавленном диване.

Акула предвкушала пряный запах свежей крови, сладкий на вкус багровый водопад. Но вместо этого его зубы завязли в рыхлых пластах желтоватого жира. Сила укуса была такова, что мгновенно перерубила бы человеческий позвоночник. Но сын Карла, казалось, вовсе не имел костей, и зубы Ганзеля тщетно полосовали слои отвратительно пахнущего нутряного жира, вонючего, как разлагающаяся на солнце рыба.

Но нервные окончания у толстяка все же были. Он по-детски тонко взвизгнул и мгновенно выпустил Греттель. Прежде, чем Ганзель успел этому обрадоваться, огромная пятерня, обхватила его самого, стиснув так крепко, что Ганзель на миг ощутил себя готовым лопнуть тюбиком. Сожми сын Карла пальца еще немного крепче, и голова бы лопнула от переполнявшей его крови. Ганзель ощутил, как трутся друг о друга ребра.

Иногда даже самая проворная акула попадает впросак.