Константин Соловьев - Америциевый ключ

Бруттино преследовал его, не давай отползти вглубь сцены. Теперь, когда не было нужды соревноваться с чемпионом в скорости, он не считал нужным спешить. Деревянная кукла вновь двигалась неспешно и неуклюже, скрипя раздутыми суставами. Его невыразительное деревянное лицо походило на огромную рану – все оно, от макушки до подбородка, было заляпано кровью рептилии, а острый нос казался черным.

Наступало время последнего удара. Кажется, это почувствовал и сам Генокрокодил. В какой-то момент он попросту перестал защищаться, а может, силы окончательно покинули его когда-то могучее, не знавшее поражений, тело. Он больше не представлял интереса, как объект жестокой игры или мешок для битья. Он был наполовину освежеванной тушей, готовой испустить дух. Ганзель надеялся, что Бруттино нанесет своему противнику милосердный удар в основание черепа и тем закончит представление – к безумной радости мулов.

Но чем бы ни руководствовалась деревянная кукла, это было не милосердие.

Бруттино вдруг перестал жалить Генокрокодила и даже отошел от него на несколько шагов. Он нарочно двигался медленно, и замер в каких-нибудь пяти шагах от своего противника, прямо перед его пастью. Это была издевка, понял Ганзель, приглашение.

Видимо, рефлексы даже умирающего хищника оставались достаточно сильны. Потому что Генокрокодил принял это приглашение. Инстинкту хищника не умирают – даже когда умирает их обладатель. Спотыкаясь на негнущихся лапах, он с трудом изготовился к последнему прыжку. Бруттино глядел издыхающее чудовище сверху вниз. Глаза его походили на капли не застывшего желтого янтаря, оттого взгляд казался липким, обволакивающим.

Генокрокодил бросился в атаку, последнюю в своей долгой жизни. Ганзелю показалось, что ловкая кукла вновь крутанется, отскочив в сторону. Но в этот раз Бруттино не стал делать ничего подобного. Напротив, он вдруг устремился навстречу Генокрокодилу, вытягивая вперед руки – точно огромный, выточенный из дерева, арбалетный болт.

Хрястнули огромные зубы, в зале восторженно закричали. Генокрокодил проглотил деревянного мальчишку, как рыба глотает крошечное насекомое. Пучеглазый сосед Ганзеля издал возглас удивления. И не только он. Последний акт представления оказался фантасмагорией, чем-то невиданным. Только что деревянная кукла, торжествуя, стояла на сцене, и вот…

В зрительском зале поднялась самая настоящая буря. Мулы потрясали руками и лапами, гоготали, издавали недоуменные возгласы, смеялись. Самоубийство на театральной сцене? Что-то новенькое, доселе невиданное!

- Зачем он это сделал? – спросила Греттель, выдергивая из прически белую прядь и бессмысленно теребя ее.

Ганзель сразу понял, зачем. Но помедлил, прежде чем ответить.

- Чтоб причинить еще больше боли.

Едва дышащий Генокрокодил не сразу сообразил, что ему удалось сделать невозможное. Шатаясь, будто пьяный, на окровавленных лапах, он глядел в зал единственным своим уцелевшим глазом. Но публика не спешила аплодировать. Наверно, это сбивало его с толку еще больше. Он привык совсем к другому финалу.

Потом его тело задрожало. Но едва ли из-за смертельной усталости. Дрожь была неожиданно сильной, больше похожей на судорогу. Генокрокодил, слишком измученный представлением и неожиданным его финалом, раскачивал из стороны в сторону головой. И вдруг испустил рык, больше похожий на скрежет. Он распахнул пасть, и из горла в зрительный зал ударил фонтан крови. Его собственной крови.

- Твоя кукла – не просто убийца, - сказал Ганзель, - Она кровожаднее любого палача из тех, что я видел.

- Он бесстрастен, - возразила Греттель, - Он не человек, ты помнишь? У него не может быть человеческих чувств.

- Для существа, не способного чувствовать, он слишком сильно ненавидит все, что связано с человеком. Иначе бы не сделал того, что делает сейчас. О дьявол…

Генокрокодил рухнул на сцену и затрясся, все его члены задрожали, а чешуйчатое брюхо вдруг вспухло пузырем, растягиваясь на глазах. Оно было бледно-зеленого цвета, но на нем уже расцветали пышные алые цветы разрывов. Хруст кожи, всплеск, треск лопающихся ребер – и туша Генокрокодила лопнула, точно прохудившийся мешок. Наружу из его заживо свежеванной туши выбрался Бруттино, перепачканный с ног до головы в крокодильих внутренностях, но держащийся с удивительным для семилетнего ребенка достоинством. То, что осталось от Генокрокодила, мелко дрожало, затихая, у его деревянных ног.