Константин Соловьев - Америциевый ключ

Ганзель смотрел на сцену, как зачарованный. Бруттино был не просто хорош в бою. То, о чем судачили на улицах, не отражало и четверти его истинного потенциала. Он был страшен. Его боевые качества настолько превосходили качества противника, что бой перестал быть боем с того момента, как начался. Это было театрализованное убийство. Расчетливое, осознанное, показное. Деревянная кукла, наслаждаясь своим превосходством, медленно и планомерно уничтожала своего оппонента, не оставляя ему и тени шанса. Даже не представление – унизительная казнь.

«А что, если бы на месте этого мутировавшего крокодила очутился ты? – проникнутый ядовитыми испарениями чужой голос проник в сознание, - Старая акула – неважный боец. Она способна лишь громко щелкать челюстями, отгоняя мелюзгу. Думаешь, это сработало бы с Бруттино?..»

Не сработало бы. Это Ганзель понимал с безжалостной отчетливостью. На стороне Бруттино были его сила, молодость, скорость, напор. Все то, чем когда-то располагал Ганзель. Много лет назад, когда еще считал себя вертким хищником глубин, а не старой рыбиной, проводящей часы у поверхности и греющейся на солнце. Если бы кто-то заставил его сейчас выйти на сцену против Бруттино, он не поставил бы на себя и медного гроша. Разве что половину – если у него в руках будет мушкет.

- Кажется, ты впечатлен, братец, - неожиданно сказала Греттель.

Оказывается, она уже некоторое время наблюдала не за сценой, по которой метался истязаемый Генокрокодил, а за ним самим. Ганзель разозлился на себя. Если уж Греттель ничего не стоит прочитать по его лицу охватившие его впечатления…

- Он неплох, - сказал Ганзель небрежно, но одобрительным тоном, - Пожалуй, что неплох. Немного небрежен, но, в целом…

- Он гораздо сильнее любого существа, которое тебе доводилось видеть. Разве не так?

Ганзель поморщился, пытаясь в то же время сохранить пренебрежительное выражение.

- Не стану спорить, эта деревянная кукла умеет впечатлить невзыскательного зрителя… Ладно, допустим, что он и в самом деле отличный боец. Даже для здешнего театра, который многое повидал. А теперь объясни, ради Решетки Пеннета, за каким дьяволом тебе потребовалось создать что-то подобное? Хотела заработать на подпольных боях, чтоб раздобыть денег на лабораторную посуду?

Плечи Греттель опустились. Незначительно, может, на пару миллиметров. Но сейчас, когда они не были скрыты потрепанным лабораторным халатом, это было хорошо заметно.

- Я не задумывала ничего подобного. Это был эксперимент над необычным видом древесины, а не попытка вырастить непобедимого гладиатора.

- Когда я иду вечером в трактир, чтоб опрокинуть стопку анисовой настойки, я тоже не всегда предполагаю, что встречу утро в придорожной канаве. Но в твоем случае, мне кажется, эксперимент слишком уж отошел от корней. На счет корней - надеюсь, ты оценила каламбур?..

На сцене взревел Генокрокодил – деревянная кукла, скользнув под чешуйчатой тушей, ударило своими пальцами, похожими на неровно обрубленные древесные ветки, ему в пах, и практически оскопило.

- У него отличные физические показатели, - ровным тоном произнесла Греттель, когда рев смолк, - Удивительно.

Ганзель поежился.

- Ты уверена, что поливала его простой водой, когда он рос?

- Я использовала рыбный суп.

- Дереву – рыбный суп? – изумился Ганзель, - С каких пор деревья поливают рыбьим супом?

- Экстракт из желез глубоководных рыб. Стимулирует клеточный рост…

Генокрокодил едва двигался. Едва удерживая свою тушу на трех уцелевших лапах, он

слепо бродил по сцене, даже не пытаясь схватить противника зубами. Чувствовалось, что он находится на последнем издыхании. Кровь лилась из него, как из сырой печенки, которую подвесили на веревку и размозжили шестопером. Он поскальзывался в собственной крови, время от времени падал, издавая нечленораздельный рык. Его прочная шкура местами свисала клочьями, как порванный холст с рамы, обнажая алое мясо и кость. Оставшийся глаз слепо таращился вперед, едва ли что-то различая. Генокрокодил больше не был охотником, не был королем и единовластным диктатором сцены. Теперь это было издыхающее существо, жалкое, неприятное и тоскливое, как все животные в приближении смерти. Мулы из зрительного зала, еще недавно ободрявшие его криками, теперь свистели и насмехались, стоило ему в очередной раз попытаться атаковать. Они давно уже поняли то, во что он сам отказывался верить – вчерашний король стал просто несколькими сотнями килограмм медленно отмирающей плоти, в которой еще каким-то чудом зиждется жизнь.