Робинзон - Под покровом тайны

— Бабуля, а как ты думаешь, мальчик, что меня укусил, откуда взялся, и почему не пришел, как обещал? Он же сам предложил встретиться на следующий день.

— Сама в непонятках, — пожала плечами бабушка, — ну, для чего он тебе свиданку назначил, в этом все ясно — посмотреть хотел, как у тебя превращение идет. Эта, как ее мета… мита… митромоф… ага! Вспомнила, метаморфоза!

Бабушка гордо посмотрела на меня. Я тоже была впечатлена, такого мудреного слова мне еще слышать не доводилось.

— Бабуль, — а ты где слышала такое выражение? — тут же поинтересовалась я.

Та, наморщила лоб, и явно что-то припоминая начала рассказывать.

— Ленка, давно энто было. Еще при Николашке придурошном. Я тогда молодая, здоровая была, а годков мне было всего сорок. Как-то взял меня в прислуги врач наш уездный, Ребровский Иван Палыч.

Знал он, что ходют ко мне людишки болезные, вот и решил выведать, почему у него они все на кладбище переселяются, а у меня живехоньки. Я сдуру не поняла, чегой-то он мне должность предложил, и сразу согласилась, Федя то мой ненаглядный на японской войне сгинул, а я с дитями горе мыкала. Ко мне, кто тогда ходил лечиться — голь перекатная, они сами без копейки сидели. Так и со мной расплачивались, то картохи полмешка, то мучицы принесут. А тут Иван Палыч два рубля с полтиной обещал за месяц платить. Большие деньги по тем временам.

— Так бабушка, ты, когда про метромарфозу скажешь? — перебила я ее рассказ.

— Молчи! Не перебивай! — рявкнула бабуля и продолжила:

— Я тогда еще грамоту не разумела, так, по складам слово могла прочитать. А у доктора книг было море, наверно штук тридцать. Мне их было велено раз в месяц от пыли протирать. Вот я их протирала, да разглядывала. И тут меня как стукнуло, в одной книжке картинку увидела, как человек в волка оборачивается. Я Степана Панкратьича, деда своего сразу вспомнила. Бывало, посадит меня на коленки, гладит по волосам и приговаривает:

— И чего тебе Глашка таланту мово не досталось, совсем фамилиё наше захирело, последний я, видать, оборотчик остался.

Я то наслушалась таких речей и его как то раз попросила:

— Деда обернись в волчка. Поглядеть хочу.

Тот сначала взъерепенился, разозлился, а потом взял меня на вечер к себе на хутор и там в волка обернулся. Поверишь ли, нет, уссалась я со страху, все ноги обмочила. Волк выше ростом меня был, седой, как клыки оскалил, так я и пустила струю.

Дед, когда в человека вновь оборотился, ругался сильно. Вишь, пришлось ему байну топить, да меня намывать. Не мог совсем он запах мочи выносить.

Тут бабушка все же вернулась к основной линии рассказа.

— Так, к чему я это все говорила, когда увидела в книжке оборот в волка, обмерла вся, а тут Иван Палыч зашел, увидал, какую я картинку смотрю. Покачал головой и объяснил:

— Это метаморфоза, то есть превращение по латынски. Вервольф превращается в волка.

Вот сколько лет прошло, много чего забыла, а почему-то эти слова в памяти остались, — улыбнулась прабабушка, показывая полный ряд чуть желтоватых острых зубов.

— Понятно, — вздохнула я, — а мне то, как теперь быть, вдруг начну опять превращаться прямо на людях?

— Ленка, тебе бог такие силы дал, — вдруг зашептала прабабушка, — здоровье, долголетие. А самое главное — если постараешься лекаркой станешь такой, что никаким докторам рядом с тобой не ровняться. Вот смотри, мой дед сто пятьдесят лет прожил. Мне старухе уже сто двадцать будет. В деревне никто об этом не знает. Кто знал — давно в сырой земле лежит. Даже матка твоя думает, что мне девяносто лет всего.

А тебе лафа полная! Чего теперь не жить! Это мне дед Степан Панкратьич рассказывал, как один из семьи остался. Еще при царице Елизавете Петровне староверы в тайге их сожгли. Вызнали, где волколаки обитают. Повезло ему, что рыбалить ушел в Заповедье. А сейчас дивья жить! Все нас за сказку считают. И ты бы в жисть не поверила, если бы сама не убедилась.

А касаемо вопроса твоего, то сегодня к ночи в лес пойдем. Есть там место одно, заговоренное, сто лет его блюду. Там тебя учить начну. Чтобы превращаться по своей воле могла, а не как придется.

— Бабуля, — снова прервала я прабабушку, — где-то слышала или читала, что оборотни в полнолуние зверем становятся и ничего соображают, пока вновь не станут человеком.

— Ерунда, — махнула бабушка рукой, — вранье все это. Слышали звон, а не знают где он.

Наш разговор прервало недовольное гавканье Шарика.

— Ну, кому я понадобилась? — проворчала бабушка и выглянула в окно.