Артем Луниш - Близнецы

Марфа улыбнулась темной щелью рта, моргнула и заскрипела в ответ, — это вашего батюшки портрет. Как же вы не признали-то…

Она захихикала; двигалась при этом только челюсть, механически качаясь на шарнирах. Звук был неестественный, будто у дешевой куклы. Отсмеявшись, Марфа неожиданно добавила, — белье принесу, подожди.

И ушла в черный провал раскрытой двери, все покачивая маленькой головой с расчесанными волосок к волоску сивыми прядями.

Вова перевел дух. Неудобно, конечно, с папашей получилось. Впрочем, полно, откуда ему знать, что это действительно Василий Ольницкий? Марфа могла и пошутить. Вова поглядел на бородача. Лицо, во всяком случае, не слишком аристократическое. Вот черт, да это же Достоевский! Тот самый знаменитый портрет. Это показалось Вове анахронизмом. Все-таки, к тому времени, как Достоевский прославился, Нечаев уже умирал от голода в Петропавловском равелине. А портрет, надо полагать, прославился еще позже.

Вова зябко почесался, поглядел на темноту по углам. Лампа моргнула и разгорелась ярче. Заскрипела лестница — возвращалась Марфа.

— Держи, — она сунула ему в руки желтоватый, сильно пахнущий затхлостью, но, кажется, чистый сверток.

— Поставьте, пожалуйста, самовар, — стараясь держаться на занятых позициях, сказал Вова, — я хочу с вами позавтракать и поговорить.

Марфа молча ушла.

Вова споро переоделся. Белье, виденное им прежде только в исторических кинокартинах — кальсоны с завязками и широкая рубаха с рукавами в три четверти, к тому же довольно ветхое, оказалось впору.

Вова скептически оглядел себя. «Зато по погоде», — утешился он.

Прихватив с собой лампу — на лестнице было темно — Вова сошел вниз.

На кухоньке помаргивала вонючая плошка, красноватым пламенным отблеском сиял толстопузый самовар, дергалось, будто в эпилептическом припадке, пламя крохотного свечного огарка.

На столе была деревянная миска с нарезанным сыром, серый, ноздреватый хлеб и вчерашние сушки.

Марфа бестолково хлопотала у закопченных развалин печи.

Вова сел, поставил лампу посередине стола, залив дергающуюся в тенях комнату ровным оранжевым светом.

— Чего хотел? — спросила Марфа, повернув к нему темное, широкое лицо.

— Почему вы помогаете Нечаеву? Почему не расскажете правды?

Марфа молчала.

— Вы боитесь его? И зачем вообще Нечаеву нужен самозванец? Вы видите, я с вами вполне откровенен и сам признаю свою неблаговидную роль. Но я ничего не знал о Евгении и ничего ему не должен, а вы были его няней. Вам доверили Евгения Ольницкого родители.

Марфа, кажется, скрипнула зубами — тягучий, тонкий звук.

Но Вова решил не сдаваться, — так почему вы ничего не делаете? Даже не пытаетесь?

— Помолчал бы ты лучше, — веско сказала старуха.

— Налейте чаю, — после секундной паузы сказал Вова, — я не знаю, как этим пользоваться, — указал он на самовар.

— Откуда ж ты такой приехал? — усевшись напротив Вовы, спросила Марфа.

— Издалека. Очень издалека. Оттуда, где таких, как Нечаев, давным-давно казнили и заморили по тюрьмам. Я могу помочь.

— Не можешь, — проскрипела Марфа, — сколько Нечаеву лет?

— Не знаю, — удивился вопросу Вова, — лет тридцать, может, чуть больше.

— Почти угадал, — кивнула старуха, — а мы с ним погодки, я даже позже родилась. Видишь, как он человека заездить-то может. Я теперь не то что в матери — в бабки ему могу сгодиться.

— Серьезно? — глупо спросил Вова.

— Серьезно-серьезно, — передразнила Марфа, разливая чай по неуклюжим глиняным кружкам, — серьезней некуда.

— Я тебе говорила вчера. Он бес, настоящий бес. Вьется, крутит вокруг… И смеешься над ним, а потом в силу входит, берет тебя под горло и ведет, куда ему нужно.

— И куда ему нужно?

Марфа молча подвинула ему кружку с чаем, покрутила миску с сушками.

Вова ловко раскурил трубку.

— Марфа, есть водка?

— Есть, — после паузы устало ответила старуха.

— Принеси, пожалуйста.

Марфа неприятно хмыкнула и скрылась за занавеской.

— Те, прежние, тоже пили-гуляли, — сказала она, поставив на стол здоровенную — литра на два, как прикинул Вова — бутыль непривычной формы, — пили-гуляли, пока можно было. Потому можно-то не всегда будет…

Вова разлил водку по кружкам, двинул одну к Марфе.

— Не пугай зря. И потом, что ж ты думаешь, я здесь по собственной воле? Думаешь, мне здесь нравится? Самогонку вашу хлебать.

— А нет? — лихо опрокинув в темное недро глотки сразу пол-кружки, крякнула Марфа, — из грязи да в князи. Усадьба, поместье, фамилия лучшая в городе?