Артем Луниш - Близнецы

Наконец Марфа икнула, резким, птичьим движением схватила со стола кружку и, опрокинув голову, нервически подрагивая жилками на горле, выпила.

Вова молчал.

— Ну, так вот, — уже спокойно, даже равнодушно продолжила Марфа, — барыня родила и мы всем двором в деревню поехали. И меня взяли. Кормилицей, говорит, будешь. Вот, говорит, как удачно совпало, — Марфа снова захихикала, но быстро успокоила себя глотком самогона, — Не выдержала я, — вздохнула она, — Не стерпела такой обиды… Да и кричал он, Евгенюшка. Мне бы тогда одной посидеть, Богу помолиться, может, по-другому повернулось бы, — она икнула, сделала маленький глоточек самогону, махнула сухой ручкой, — помню, лето стояло. В детской светло, золотисто. И он кричит. На весь мир кричит, ненавистный, душу мне топчет. Я как не своя была, будто вихрем закруженная. Подушку схватила, душу ребеночка и будто нет ничего кругом: ни впереди, ни сзади, ни справа, ни слева. А как очнулась, глянула в окно — батюшки! — там гимназист стоит, смотрит. Назавтра подошел ко мне, говорит: «Я вас, Марфа, начал уважать». Я и не поняла сначала ничего, а как сообразила, закричала на него, заплакала. А он и говорит так доверительно: «Я всю вашу историю знаю и вам сочувствую. Я и сам байстрюк — отец-то дворянин, а мать такая же девка дворовая. Я вас не выдам». Тут я пуще прежнего разрыдалась. Он и ушел. Потом вызнала: Нечаевы гостили тогда у барина. И сын с ними был, пятнадцати годков и, точно, гимназист. И слухи вправду такие ходили, будто девка дворовая его барину родила… Младенчика похоронили — чуть не тайком — все ж чувствовал старый барин, что нечисто что-то тут. Но и свою вину тоже знал, понял, что заигрался, полез, куда уж лезть нельзя.

А года через два Нечаевы снова гостить приехали, и с сыном. Только теперь уж он об уважении не говорил, — едко улыбнулась Марфа.

— Зачем? Зачем ему все это? — потрясенно спросил Вова.

— Не знаю, — равнодушно сказала Марфа, — может, и вовсе просто дом ему нужен. Кружком они тут сбираются, а будто бы к Евгенюшке, к барину то есть, в гости. Для того и ты здесь.

— И все?

— А ты думал? — засмеялась Марфа, — что ты ему, человечек? У него на все человечек есть, на всякую малость.

Вова допил самогон, закусил сыром, пытаясь прогнать едкий спиртовой осадок.

— Где они собираются?

— В доме, в барских покоях бывших. С флигелька не пройдешь, все двери заколочены.

— Это ничего, — с неожиданной для самого себя веселостью отвечал Вова, — в окно полезу, опыт есть. Пошли, место покажешь.

— Пошли, — легко согласилась Марфа.

Здесь все было по-другому, совсем не так, как в том весеннем, давно покинутом всеми доме, который уже видел Вова. В холодной, промерзлой темноте чуть светился округлый мрамор скульптур. Поблескивал в слабом зимнем свете, пробивающемся меж тяжелых темно-синих штор и драпировок, заиндевелый паркет. Чуть дрожали, нежно позвякивая, огромные стекла в глубоких оконных проемах.

Они прошли анфиладой одинаковых в темноте просторных комнат, долго шли по узкому черному коридору (на стенах висели два-три портрета, лиц в темноте было не разобрать).

— Здесь, — сказала Марфа и запалила свечной огарок. В слабом прыгающем свете Вова увидел маленькую темно-красную комнатку. Вдоль стен стояли разномастные стулья и кресла, в углу кушетка, у занавешенного тяжелым черным бархатом окна — секретер и вытертый до набивки, лоснящийся на сгибах и углах диван. Мутно-красные, с неясным темным узором обои отходили от стен и чуть колыхались, будто театральный занавес или водоросли. На полу у секретера валялся оборванный листок бумаги. Вова с воодушевлением подхватил его, но находка оказалась пустышкой. На клочке местной бумаги — плотной, желтоватой — был изображен толстомясый хряк с эрегированным пенисом и головой Прыжова. Шарж был небрежен, но очень выразителен. Вовы посмотрел с обратной стороны — ничего — и отбросил бумажку.

— Когда они здесь собираются?

— Когда как, — пожала плечами Марфа и от этого простого человеческого движения, так неожиданного в красной комнатке, пропитанной несбыточными мечтами и страшными фантазиями, на Вову повеяло теплом. Он с симпатией глядел на невысокую крепкую старуху в темных многослойных одеждах и уж за то одно любил ее сейчас, что она была здесь с ним.

— Когда как, — повторила Марфа, — по вечерам, ближе к ночи уже. Следи в окно. Там одни, — она презрительно усмехнулась, — на лодке приплывают и через сад идут. От тебя видно будет.