И. Намор - В третью стражу

— Гарсон!

Олег заказал еще кофе и коньяк, закурил очередную сигарету и решил, что, даже если он ошибается, и ничего провиденческого в его попадании в этот мир, или, вернее, в это время, нет, он все равно будет жить и действовать так, словно провидение, и в самом деле, избрало его своим орудием. Но если так, то следовало серьезнейшим образом обдумать, что и как можно сделать чтобы остановить рвущийся на встречу с айсбергом безумный «Титаник» европейской цивилизации. И вот здесь действительно было достаточно места для позитивного мышления. Думай, не хочу, что называется. Вот он и думал под быстро уходящий коньяк и стынущий кофе, но когда во втором часу ночи добрался-таки до гостиницы, мотало его не по-детски. Даже крепкий организм Шаунбурга с таким объемом алкоголя справлялся на пределе своих весьма серьезных возможностей.

Он поднялся на четвертый этаж — лифт клацнул стальными сочленениями, и дернулся, останавливаясь — лифтер сдвинул в сторону железную гармошку складной двери, и Олег наткнулся взглядом на два по-кошачьему горящих в полумгле фойе изумруда. Кейт сидела в кресле и курила свою длинную стильную сигаретку, засунув ее еще и в костяной мундштук.

«Кейт…»- выяснялось, что называть ее Ольгой, хотя бы и мысленно, Ицкович не мог. Не получалось. Ни вслух, ни про себя, никак. Вероятно, дело было в том, что ее-то он совершенно не знал. Не видел никогда, никогда с ней не говорил. Впрочем, он и Кайзерину не знал тоже. Но «Кисси» была физически реальна, осязаема, «дана в ощущениях».

«Дана в ощущениях… И кем же она дана? Съест-то он, съест, да кто ж ему даст?…»

— Что не спится? — Спросил он, стараясь говорить ясно и без запинок. Получалось совсем не плохо, и походка тоже …

— А тебя, Баст, где носит? — Взгляд уверенный, но какой-то «плывущий», голос вибрирует, как басовая струна альта, но Шаунбург, разумеется, назвал этот инструмент по-немецки: Bratsche. Ну, где-то так и есть — струны настроены на квинту ниже скрипичных…. И голос этот заставляет вибрировать нервы.

«Вот ведь ведьма!» — Ведьма и есть: бронза волос в слабом свете электрического бра отдает совершенно уже лисьей рыжиной, и глаза горят, как у ночной охотницы, и …

— Милая, — улыбается Баст фон Шаунбург, удивляясь наглости своей кузины. — Разве я обязан тебе отчетом?

— Отчетом не обязан, — сдает назад Эдле фон Лангенфельд Кински или, вернее, баронесса Альбедиль-Николова. — Но мог бы и предупредить, что уходишь. Я беспокоилась…

— В следующий раз обо мне, пожалуйста, не беспокойся. — Баст достал сигареты и начал охлопывать карманы в поисках спичек.

— А я о тебе и не беспокоилась, — тонкая рука протянула ему зажигалку. — Я беспокоилась о себе.

Баст закурил и с интересом посмотрел на Кейси. Ну что ж, она была такой, какой и должна была быть. Фокстрот, танго …

«Таня …»

— Хочешь выпить? — Спросила она, как ни в чем, ни бывало.

— Идти в бар …

— У меня в номере есть.

У него в номере выпивки не было, а у нее, оказывается, была.

«Она что, в чемодане с собой возит?» — разумеется, это был риторический вопрос. Ему было абсолютно все равно, откуда у Кайзерины выпивка, но могло статься, что его предположение не лишено оснований. Что можно возить в трех таких чемоданах, какие были у кузины Кисси? Даже военно-полевую кухню, не то, что бар.

— Арманьяк?

— Ну-ка! — Баст взял из рук Кейт бутылку. — У тебя хороший вкус, золотце. Очень хороший…

Это был довольно редкий купаж Гастона Леграна, и, судя по запаху — бутылка была не только открыта, но и почата — был действительно так хорош, как должен был быть, если судить по цене. Вдохнув запах, и даже зажмурившись на мгновение от испытанного удовольствия, Баст разлил арманьяк по бокалам, и поднял свой:

— Прозит!

— Прозит!

— Скажи, Кисси, — спросил Баст, медленно, с удовольствием выцедив половину дозы, пережив чудо послевкусия, переведя дух, и закурив, наконец, сигарету. — Что ты тогда сказала про Эдуарда?

— А что? — Сразу же насторожилась Кейт.

— Да, что ты в самом-то деле! — Баст от удивления даже руками развел, чуть не расплескав при этом драгоценный напиток. — Я же тебя не о твоих любовниках спрашиваю. Ты помнишь, когда умер Георг?

— 20 января. — Она поставила бокал на стол, встала, прошлась по комнате, оглянулась на Баста через плечо. — Что-то еще?

— Да, — кивнул Баст. — Кто входил в делегацию СССР на похоронах?

— Литвинов, Тухачевский … Остальных, извини, не помню.