И. Намор - В третью стражу

Визит премьер-министра Бенеша в Москву…

«И что последует за этим?»

— Ваш кофе, месье, — хозяин поставил перед ним чашку с горячим и одуряюще ароматным кофе и улыбнулся, пододвигая рюмку с коньяком. — И ваш коньяк.

— Благодарю вас, Гастон. Вы неподражаемы! — Ответил любезностью на любезность Виктор, и в этот момент его неожиданно окликнули с бульвара.

— Дмитрий?! — С очень характерной интонацией — неуверенность, растерянность, сдерживаемая радость — окликнули его. — Дмитрий Юрьевич?

Но, слава богу, Дмитрий Вощинин так и не смог стать его вторым я, и к имени Дмитрий, Виктор привыкнуть не успел, так что сначала даже и не понял, что обращаются к нему. А когда понял, когда оценил и смысл слов, и интонацию говорившего, и то, что произнесено его прежнее имя было по-русски, то был уже готов и, более того, четко представлял себе, что и как следует делать. Он никак не отреагировал на оклик, еще раз улыбнулся хозяину кафе и, подняв к носу рюмку, с вожделением принюхался к коньяку.

— Дмитрий Юрьевич! — Голос показался Федорчуку знакомым, но оборачиваться было нельзя, он и не обернулся. Пригубил коньяк и вернулся, было, к газете — «Бесчинства анархиствующих элементов в Испании» — но человек был упорен. Он был, по-видимому, из тех, кого «с мысли не сбить»

— Прошу прощения, месье! — Сказал по-французски невысокий крепкий мужчина, подходя к его столику.

— Да? — Виктор посмотрел на подошедшего поверх очков совершенно «равнодушным» взглядом, и, верно, преуспел, потому что мужчина уже не просто смутился, а форменным образом опешил, окончательно осознав, что обознался.

Но если уж судьба допустила, чтобы этим утром Федорчука узнал кто-то из «старых парижских знакомых», то она же побеспокоилась и помочь своему любимцу — а Виктор искренне ощущал себя в последнее время ее любимцем, — выйти из положения самым наилучшим образом.

— Месье Поль! — Завопили хором две смазливые девицы, с которыми Виктор провел как-то на днях приятный во всех отношениях вечер. — Месье Поль!

Девицы вели себя так, словно собирались отдаться Федорчуку «прямо здесь, прямо сейчас», в маленьком уютном кафе, на шатком никак не приспособленном для таких экзерсисов столе. Надо было видеть несчастного Корсакова, весьма далекого от круга людей, способных на такое «раскрепощенное» поведение. Впрочем, и покойного Дмитрия Вощинина он среди таких не числил.

— Прошу прощения, месье, — сказал Корсаков, разводя руками. — Я обознался… прошу…

И в это мгновение на сцене появилось еще одно действующее лицо.

— Раймон, — произнес знакомый уже очень многим голос. — Будь любезен, отошли своих блядей. Я хотела бы обсудить с тобой план гастролей в Италии…

Корсаков мог быть кем угодно, но не узнать женщину, глядящую с множества развешанных по Парижу рекламных плакатов, он не мог. Не настолько уж он был далек от жизни. Не монах, не анахорет, словом, а просто интеллигентный, хорошо воспитанный человек…

А…а…а… я улетаю… и больше к вам не вернусь…

Сон приснился по пути из Бургаса в Ираклион, где они должны были пересесть на итальянский пароход, идущий в Мессину. Приснился, оставив по себе странное ощущение в груди и породив еще более странные мысли. Особенно запомнился полет…

А…а…а… я улетаю… и больше к вам не вернусь… — Она выворачивает руль, и «Майбах» срывается с полотна шоссе и устремляется в свой последний полет… к солнцу, стоящему в зените, в голубизну неба и… в темную синь моря…

Проснулась сама не своя, но потом подышала носом, подумала, выкурила пахитосу и пришла к выводу, что все нормально. Никто ведь ее еще не преследует, и не стреляет по ее «Майбаху», да и «Майбаха» того еще нет. Но обязательно будет и не потому, что ей так хочется «полетать», а потому, что идея хорошая. Богатая идея: красивая машина для красивой женщины… Почему бы и нет?

«Нас пугают, а мне… не страшно».

И в самом деле, страха не было. Колыхнулось что-то в самом начале и ушло — как и не было. Она даже не удивилась, начала привыкать: за полгода-то как не привыкнуть.

Кейт поднялась на палубу, оставив Вильду досыпать, и встала у ограждения фальшборта, глядя на море и встающее над ним солнце.

«Странно, — подумала она, подставляя разгоряченное лицо ветру и одновременно выуживая из кармана летнего пальто небольшую — всего-то четверть литра — серебряную фляжку. — Добро бы одни ужасы снились…»