И. Намор - В третью стражу

— Что с вами?

— Я вспомнила…

«Я, наверное, белая, как полотно…» — Ну, что ж, если верить выражению глаз товарища корпусного комиссара, так и было: белая, в холодном поту, и глаза, как у кокаинистки…

— Я вспомнила…

— Что? — Ну, почти хором, хотя вслух говорил сейчас один Штейнбрюк, но показалось, что все хором выдохнули. Ведь они же ее наизнанку вывернули, вернее, думали, что вывернули.

- Когда он сказал, что это его каприз… Ну, то есть, когда зашел разговор, что я должна обеспечить связь…

— Я понял, — кивнул Штейнбрюк. — Дальше!

— Я сейчас вспомнила.

— Ну!

— Я спросила, а он говорит, может быть, я в вас влюблен. Нет… Не так! Нравитесь. Он сказал, может быть, вы мне нравитесь, или мне нравится, как вы поете!

— Поете?!

«Оба-на!» Вот как это выглядело и звучало!

— А вы поете? — Недоверчиво спросил мужчина с седыми висками.

— Да, иногда… немного.

— А он? Он об этом откуда узнал?

— Вот я его и спросила! А он говорит, а мне, дескать, рассказал, Питер Кольб. Мол, помните такого?

«Что я несу — отстраненно подумала Татьяна — «Мне Карузо не понравился! — Вы таки слышали Карузо? — Нет, но тетя Соня напела».

— Черт! — Сказал Штейнбрюк. — Всем молчать! Пожалуйста. Жаннет, кто такой Питер Кольб?

— Он… Парень, с которым мы вместе учились… в Сорбонне. Питер К… Кольб. Он эльзасец, вообще-то, и, по-моему, нацист…

— Так что ж, ты, мать твою! …. Простите, Жаннет. Но почему, вы мне … нам… об этом ничего не сказали?

— А я только сейчас вспомнила… — Жаннет пару раз моргнула и вдруг заплакала. Слезы текли сами собой без всякого с ее стороны усилия. — Я… я… я все… все время боялась забыть… а… а п…по-о-отом …вы-ы меня спра-а-ашивали…и я-а за-а-а-была-а!

— Прекратить! — Скомандовал Штейнбрюк и быстро налил ей в рюмку коньяк. — Ну-ка, быстро! Взяла, выпила, успокоилась.

«Ага! Щас! Разбежалась и…»

Но и затягивать паузу было, в принципе, ни к чему. Поэтому, все-таки взяла дрожащей рукой рюмку, всхлипывая и сморкаясь, поднесла ко рту, едва не ополовинив по пути. Выпила, продолжая лить слезы, поперхнулась — что не диво — закашлялась, «брызжа слюной», как вся АНТАНТА вместе взятая, размазала слезы и сопли по лицу рукой, пока Штейнбрюк не сунул ей чей-то носовой платок, еще пару раз всхлипнула под дружные уговоры успокоиться и начать работать, и наконец закурила, «успокаиваясь».

— Я знаю… — сказала Таня, выдохнув противный табачный дым. — Мне… мне нет прощения… Я… Как я могла? Не знаю… Простите! Я не хотела…

— Успокойтесь. — Каким-то усталым голосом сказал Штейнбрюк. — Рассказывайте…

«Ну и зачем весь этот балаган?» — весьма условно можно было считать, что вопрос задала эта маленькая французская… комсомолочка, время от времени разнообразившая внутренний мир Татьяны.

«Ума не приложу». — Хмуро призналась она самой себе.

И в самом деле, зачем она это сделала? Разве только, чтобы выместить на Штейнбрюке и его опричниках свою бессильную злость. Но факт, Олег таких антраша от нее не ожидал, и даже, напротив, предостерегал от слишком сложных построений.

— Будь естественна и проста. — Говорил он тогда в кафе. — Не усложняй. Все эти многоходовки пока не для нас. Нам еще учиться и учиться, как рекомендовал их вождь. А там, в твоей конторе, те еще волки, запах крови за версту чуют.

Но бес попутал, и она замутила воду так, что самой, когда отошла, страшно стало. Однако вот ведь как бывает. Сделала глупость. Это факт. Провальную глупость! Это вообще-то тоже факт. А в результате добилась даже большего доверия, чем могла ожидать. И Штейнбрюк рассказал ей, что кое-что в словах фон Шаунбурга сильно похоже на правду — это он, разумеется, не товарища Ежова имел в виду, а товарища Кривицкого. Про Николай Иваныча даже взглядом никто не поминал, и она сама из себя дурочку строила — клялась, что не знает, о ком там немецкий национал-социалист ей рассказывал. Но вот голландскую газету с сообщением о самоубийстве тихого антиквара, Отто Оттович Татьяне показал, и объяснил, что даже у голландских полицейских возникли сомнения — и откуда бы ему это знать? — и наши кое-что раскопали.

— Кого-нибудь из этих людей знаете? — Спросил Штейнбрюк, выкладывая на стол шесть старых дагерротипов.

«Ну и кто здесь кто?»

Таня внимательно рассмотрела шесть фотопортретов. На всех были молодые офицеры царской армии, и откуда бы Жаннет знать хотя бы кого-нибудь из них? Она и форму их опознала бы навряд ли. Но ведь и Отто Оттович не просто так показывает ей эти снимки.