Иван Константинов - Дорога мертвых

– Про отставку слышала. – Джой вытащила из-под слоя песка свой второй игольник. – Только это не ее папа, или кто другой, а торговое представительство Атланты А. Зачем она им – тоже не скажу, не знаю, зачем вообще Небесным праймы нужны.

– Небесные? – Он с трудом сдержал удивление. Сплетение путей вокруг него пришло в движение, прорастая в новые формы, уплотняющиеся, ведущие к чему-то, до сих пор скрытому среди них, точно яблоко в кроне исполинского дерева. – Она нужна Небесным?

– Да вот, нужна… – Джой, озадаченная его тоном, подняла на него взгляд. – Контракт честный, без подвоха.

– Ты разорвешь его.

Джой чуть наклонила голову, держа свои игольники за стволы, словно короткие дубинки, будто не поверила своим ушам.

– Я мог тебя застрелить. – Он констатировал факт, вложив в свою интонацию все оставшееся спокойствие. – Взорвать платформу, и похоронить вас всех здесь.

– У меня и личная причина есть за ней ехать.

– Возможно. Но ты слишком талантлива, чтобы работать на них. Я предлагаю тебе новый контракт – ненадолго, пока ты не доставишь меня в Атланту. Помимо небольшой оплаты, у него есть огромный бонус… – Он понизил голос. – Ты не умрешь.

Джой плюнула в ближайшую воронку, оставшуюся от выстрела «Единорога». Наемники, собравшиеся вокруг тел двух своих товарищей, замерли в ожидании приказа. Неро медленно поднял руку с отобранным у нее тепловым излучателем:

– Решай. Это хорошее предложение – контракт с Мечом Короля. И твоя бесценная репутация не пострадает.

Джой оглядела своих людей, и, помедлив еще немного, кивнула.

– Еду в Атланту. Тут, таким помятым, нам делать нечего.

– Слухи о тебе не лгут – ты разумная женщина.

– Излучатель отдай.

– В Атланте, когда купишь мне новый кар.

Джой еще раз обреченно кивнула.

– Парни, теперь работаем на этого прайма. Сейчас собрать холодный груз и отходим. Эй, наверху кто есть? Черт, лезть теперь туда. Кто-нибудь, забирайтесь наверх, грузимся!

В ее голосе звучала уверенность, которой она совсем не чувствовала. Он легко читал ее, обращая в зримые коэффициенты напряжение челюстных мышц и дрожание век. Она не была уверена, что приняла верное решение – но, встав на новый путь, сворачивать не собиралась.

Хорошее вложение денег.

Отпустив ее коротким жестом, он подошел к монаху, сидящему возле Тани. Нож в руках девочки ритмично двигался по узлам веревок, опутавших его запястья.

– Почему острый Меч? – Спросил он, словно продолжая прерванную беседу. Монах задумался, но так и не успел ответить – девочка заговорила первой:

– Так сказал невидимый Меч, Джордан. Что здесь есть более острые Мечи.

– Джордан? – В дереве вероятностей выделилась, сверкнув, одна-единственная ветвь. – Вы знакомы?

– Мы пили чай. То есть я не пила, но…

Веревка на запястьях монаха лопнула, и девочка выронила нож. Монах встал, разминая запястья, и криво улыбнулся – у него была разбита губа:

– Меня зовут Кейн, а ее – Таня.

– Я слышал о тебе, Кейн. Джордан пришел к вашему очагу, верно?

– Предупредил нас.

– О чем?

– О том, что мы не найдем ту, что ищем.

– Потому, что она мертва?

– Он не нашел даже ее тела.

– Не видел тела… – Он повторил эти слова, чувствуя, как вспыхивает, рассыпаясь в пепел, еще одна вероятность, освобождая место для других.

Последняя капля, переполняющая чашу.

Будущее за будущим, сотни возможностей рождались и умирали рядом в эту секунду. Но он видел только одно, отслеживая тонкую нить, соединяющую слова монаха с горизонтом. Идя за ней, шаг за шагом, к самому центру дерева, к сплетению реальности возможной, и существующей, напряжению, готовому сжечь все нейронные сети в одной всеобъемлющей вспышке…

– «Серотониновый синдром? Адреналин? Не может быть…»

Джессика, невидимая для всех, кроме него, стояла совсем рядом. Ее губы шевелились, но он уже не слышал слов. И не почувствовал, как упал на колени. В невероятной дали мелькнули удивленные глаза девочки, на которую рухнуло ее будущее – десятки возможных судеб.

…Он больше не был в центре всего. Он стал бабочкой, прибитой к стволу мирового дерева, частью пустыни, камнем в стенах Крепостей, глазом ворона, парящего над Хоксом, песчинкой под колесами кара, стал всем – и одновременно ничем, только вероятностью, одной из неисчислимых множеств. Он умирал и рождался, молился и богохульствовал, бился в агонии, разыскивая хоть какую-то точку опоры, нечто, к чему можно было бы вернуться… путь, серебристой иглой лежащий сквозь его сердце. Он вскрикнул – где-то очень далеко, где монах-убийца по имени Кейн пытался поднять его, рухнувшего на песок.