дада дада - Коренной перелом

Антон Иванович теперь практически каждый вечер обсуждал со мной создавшуюся ситуацию, и внимательно изучал на карте положение на фронтах. Как опытный генштабист и военачальник, он понял задумку нашего командования – измотать в обороне наступающего противника, после чего перейти в решительное наступление. А то того момента держать резервы в полной готовности, как говорится с таких случаях, «с ружьем у ноги».

Шел разговор и о военно-политических событиях, вроде захвата немцами Фарерских островов, и профашистского переворота в Британии.

– А знаете, Александр Васильевич, – говорил он, машинально поглаживая свою короткую седую бородку, – советская дипломатия действует так же успешно, как и Красная армия. Я сейчас лишний раз убедился в том, что нынешний руководитель России господин…, пардон, товарищ Сталин, – умнейший политик. Я преклоняюсь перед ним. Но, исходя из создавшейся военно-политической ситуации, я догадываюсь, что время нашего «евпаторийского сидения» заканчивается. Да и не «сидение» это вовсе. Вон, ваши держиморды гоняют господ офицеров так, что у них едва хватает сил проглотить ужин и добраться до койки. И я даже вижу – когда и куда отправится наша бригада. Впрочем, дабы не раздражать работников ведомства товарища Берии, я не буду говорить об этом вслух. Да-с, пока не буду, но знаю, повоевать нам придется и немало. Просто время пока еще не пришло.

Я, в отличие от генерала Деникина, знал – куда будет направлена наша бригада. И наблюдая за тем, что происходит на фронте, как и милейший и умнейший Антон Иванович, я тоже догадывался, что в скором времени наша бригада будет поднята по тревоге, погружена на десантные корабли, и отправится туда, где ей придется продемонстрировать все, чему она научилась в Крыму…

Все в Полтаве пропахло запахом отработанного тротила, гари, размолотой в пыль штукатурки и начавшимися разлагаться трупами – этим жутким «парфюмом» войны. Прошло уже более пяти суток с того момента, как в ходе массированного ночного авианалета советской авиации на центр города, в здание, ранее принадлежавшее Полтавскому обкому ВКП(б), а после захвата города ставшее штабом группы армий «Юг» угодила двухтонная фугаска. Всюду громоздились изуродованные и закопченные развалины, из-под которых саперы еще продолжали откапывать трупы немецких солдат и офицеров. Бомбовому удару, будто в насмешку над асами люфтваффе, подвергся и дислоцированный поблизости штаб 4-го воздушного флота. Правда потери у «птенцов Геринга» были куда меньше чем у армейцев. По крайней мере, командующий флотом, генерал-полковник люфтваффе Александр Лер сумел выжить и даже руководил спасательными работами.

Но все это было уже не важно. Пока срочно отозванный с Балкан Вильгельм Лист сдавал дела и через Восточную Пруссию добирался до Полтавы, командующие всеми тремя ударными группировками – три генерал-полковника: Максимиллиан фон Вейхс, Фридрих Паулюс и Эрвин Роммель оставались предоставленными сами себе. Заранее составленные в ОКВ планы, теперь годились только на то, чтобы порвать их выбросить их в ближайшую мусорную корзину.

1-я танковая армия под командованием Роммеля изнывала от безделья в тыловых районах в окрестностях Краснограда – города, расположенного между Харьковом и Днепропетровском. А тем временем группа генерала Вейхса под Курском, состоявшая из 2-й полевой и 4-й танковой армии, и 6-я полевая армия Паулюса под Белгородом, действуя под всевидящим оком советских высотных разведчиков, безуспешно пыталась проломить многослойную русскую оборону.

Несмотря на ужасающие потери, за эти дни удалось взять лишь две линии русской обороны, и сейчас кровопролитные бои шли за третий рубеж, самый мощный и самый хорошо вооруженный. В отчаянных атаках, где продвижение вперед составляло сто-двести метров бесплодных русских степей, почти полностью сгорели восстановленные после зимнего поражения танковые дивизии вермахта, еще недавно бывшие красой и гордостью панцерваффе Третьего Рейха. Теперь немецкие танки, превратившиеся в обугленные железные коробки, запутавшиеся в малозаметных заграждениях, подорвавшиеся на минах, подожженные выстрелами из противотанковых пушек и реактивных гранатометов, были разбросаны в русских степях, и этот жуткий пейзаж вызывал тоску у еще уцелевших солдат и офицеров вермахта.