дада дада - Коренной перелом

После занятий, сидя в курилке, они откровенно признавались друг другу, что если бы императорская армия так же воевала с германцами во время той Великой войны, то через год войны она бы точно вошла в Берлин и Вену. А полученная с заводов техника привела их в восхищение. Ничего подобного ранее они не видели. Особенно им понравились БМП-37.

– Это что ж такое делается, господин штабс-капитан? – говорил пожилой поручик своему собеседнику. – Подъезжаешь на этом броневике прямо к первой линии окопов неприятеля, спешиваешься, кидаешь гранату и сразу в штыки на супостата?!

Я помню, как под Стоходом в 1916 году под германскими пулеметами погиб цвет русской гвардии. Мы тогда шли густыми цепями, почти колоннами, в полный рост, прямо на немецкие окопы. Никогда не забуду, как наши цепи медленно двигались, а ноги вязли в болоте. Иной раз приходилось вытягивать ноги из тины с помощью рук, дабы не оставить в болоте сапоги. Не хватало санитаров для оказания помощи раненым и выноса их из боя, а здоровые расстреливались немцами, как куропатки… От полка осталось приблизительно рота. Эх, были бы у нас тогда такие вот машины!

– Да, кто бы мог подумать, что большевики научаться так воевать, – кивнул штабс-капитан, кинув окурок в бочку, наполовину засыпанную песком. Только скажу вам откровенно, Петр Евгеньевич, таких машин у нас просто не могло быть. Тогда и обычные броневики Путиловского завода были в диковинку, и стоило им сойти с дороге как они вязли по самые ступицы и, ни туда ни сюда. А сейчас у Красной армии танки, самолеты, пушки – все самое лучшее в мире. И германцев она бьет блестяще. Вы вчерашнюю сводку Совинформбюро слыхали? Русская авиация опять бомбила Берлин и говорят, что немцам снова сильно досталось.

– А на фронте-то как? – спросил поручик, вставая, и одергивая пятнистый комбинезон. – Держаться наши?

– Держатся, – ответил штабс-капитан, – Только чувствую, что жарко там сейчас под Курском и Белгородом. Передавали в сводке. Ожесточенные бои на заранее подготовленных рубежах обороны. Германец прет всей силой, но и наши тоже не уступают. Как бы не второй Верден получается. Скорее б и нас отправили на фронт. Мочи нет слушать сводки об «ожесточенных боях», и сидеть в тылу. Мы ведь совсем не для этого приехали сюда.

О подобных разговорах, и о настроениях личного состава, мне регулярно докладывали люди из ведомства Лаврентия Павловича. Понятно, что его сотрудники внимательно наблюдали за всем, что происходило в столь необычной боевой единице. Но, до сих пор ничего подозрительного им выявить не удалось. Самое громкое дело – это несостоявшаяся дуэль между двумя бывшими «дроздовцами», которые повздорили из-за лирических воспоминаний о какой-то дамы полусвета, с которой они имели честь крутить любовь еще при царе-батюшке.

Когда я доложил генералу Деникину об этом инциденте, он лишь покачал головой, и буркнул себе под нос: «Сопляки, галлиполийская дурь из них еще не вышла». А когда я поинтересовался у генерала – что означают его слова о «галлиполийской дури», Антон Иванович пояснил, что он имел в виду знаменитое «галлиполийское сидение» остатков армии барона Врангеля по Галлиполийском полуострове. Тогда генерал Кутепов, дабы поднять боевой дух своих подчиненных, дал разрешение на поединки между офицерами.

С несостоявшимися дуэлянтами мы разобрались быстро – заставили их помириться, и предупредили, что в случае повторения подобного их отправят в штрафной батальон. А я, как замполит, провел соответствующую работу, разъясняя личному составу текущую политику партии и правительства. После моих кратких лекций, следовал показ кинохроники о боевых действиях на советско-германском фронте, и о преступлениях нацистов на временно оккупированной территории.

Все межличностные дрязги сразу же закончились, зато меня и генерала Деникина офицеры завалили рапортами с просьбой направить их на передовую. Причем, каждый второй из них писал в рапорте, что готов идти в бой даже рядовым красноармейцем.

Мы с генералом Деникиным посовещались, и приняли решение. Я отправил шифрованную депешу в Генштаб, с просьбой как можно быстрее решить вопрос о боевом применении нашей бригады. Я прекрасно понимал, что командование нас не забыло, и что приказ о направлении нас на фронт будет принят тогда, когда Ставка сочтет это нужным. Но, с другой стороны, существовала опасность и того, что народ в ожидании такого приказа просто «перегорит». А это чревато разного рода происшествиями, вроде самовольного покидания пределов части и бегства на фронт. И репрессиями тут не поможешь. Ведь не назовешь это дезертирством – люди рвутся на фронт, а не наоборот.