Владислав Савин - Война или мир

Что значит, «как оставим», ну вы бабы что, вчера родились? И вообще, рано пока о том! Наши китайцы уже едут, наверное и границу пересекли — а у нас ничего не готово! Давайте, работаем — и жду вас завтра вечером!

Прошло пять лет.

С людьми стало получше — вернулась из армии молодежь, призванная в конце войны, и подросла новая. Деревня разрослась, жить стало богаче — программа господдержки позволяла осуществить полноценную химизацию и мелиорацию, и техника в колхозе появилась своя, чтоб МТС всякий раз не дергать — трактор СТЗ-НАТИ, списанный из той же МТС когда они новые ДТ-52 получили, и грузовик Газ-51, а также сеялки, веялки, молотилки. И асфальт проложили из района мимо деревни, в паре километров всего, так что теперь каждый день автобус по пути из райцентра заезжал. Настоятельная необходимость в китайцах отпала, хотя за эти годы к ним уже привыкли. Большая их часть больше одного сезона не выдерживала, потому что кормежка кормежкой, но и работать требовали соответственно. Кто-то категорически не мог ужиться с сельчанами или сельчане с ними. Даже до драк пару раз доходило — участковый приезжал, смотрел. Правда в одном случае кончилось все массовой поркой крапивой всех участников — а как после вошло в протокол и было доложено начальству, Лексеич не рассказал никому.

В результате в колхозе остались два китайца. Чем приглянулся вдове Парамонихе Чан, немолодой, невзрачный и молчаливый, да так, что она уговорила бабский актив походатайствовать за его натурализацию, председатель не знал. Но надо отдать Чану должное, хозяйство и детей, что общих, что жениных он содержал справно. Второй, приехавший совсем еще мальчишкой, веселый и общительный, обрусел на удивление быстро, так что сейчас председатель порой забывал, что Ванька, в которого как-то быстро и незаметно превратился урожденный Ван, собственно говоря китаец. Что было в его прошлом, единственном, что выбивало его из хорошего расположения духа и заставило уже на второй сезон попроситься остаться зимовать, так никому узнать и не удалось. Хотя проблемы с ним тоже были. Особенно, когда две девки всерьез подрались в борьбе за его внимание, а ребята намылились за это набить морду самому Вану. Закончилось все хорошо, ну кроме штрафа за прогул всем участникам коллективной пьянки, да и женился он в конце концов совсем на другой. Еще одного китайца присмотрел себе начальник МТС, сперва тот трудился у них помощником механика, а сейчас поехал учится в техникум, в областной город, за казенный счет. И поговаривают, что после отработки его направят в институт, так как золотыми у Фа оказались не только руки, но и голова. Бегавшие по селу три китайчонка, матери которых имя их отцов оставили при себе, колхоз особенно не затрудняли. Матерей конечно, осуждали, но как-то не особенно рьяно. Было подозрение про четвертого, но тут уверенности не было.

В клуб привезли телевизор. Теперь, по вечерам народ собирался там, как в кино. И говорили уже в шутку, а может и всерьез, что впору наш клуб повысить до Дома Культуры — и тогда, нашу деревню до села, если бога нет ( прим. авт. — в дореволюционной России, село отличалось от деревни наличием церкви ). А зимними днями молодежь прибегала в клуб почитать — чаще, не книги из библиотеки, давно уже перечитанные, а свежие журналы из района, «Вокруг света» и «Техника молодежи».

Из репродуктора звучали новости — война в Китае, где на реке Янцзы армия Китайской народной республики сражается с подлыми наймитами американского империализма. А дальше был концерт, посвященный очередной годовщине Великого Октября

Юрий Смоленцев. Москва, 24 сентября 1950.

Лючия пыталась влепить мне пощечину. Затем бросилась мне на шею, и разрыдалась. Любимые женщины — они такие. Особенно когда в положении.

— На учения уезжал?! А у меня чуть сердце не остановилось, когда я в газете прочла!

Она была уверена — что раз Генрих Гиммлер, то его охраняла целая армия фанатиков-нацистов. И еще американцы. То есть, операция была — столь же трудная и опасная, как мы фюрера брали!

Забегая вперед, скажу — что так и было в фильме «Объект 36–80», снятом в этой истории в 1962 году. Где был Гиммлер, ногой открывающий дверь в кабинет норвежского короля и составляющий зловещие планы совместно с американским послом — и его штаб, многоэтажный подземный бункер, «бывшая база немецких подлодок», где у каждой двери стоят автоматчики в эсэсовских мундирах, а в пещерах у причалов ждут приказ фашистские субмарины — а наверху база ВМС США и во внешнем периметре американские морпехи, охраняющие «секретный объект». Городок и рыбацкий порт при базе — население, конечно, не знает о соседстве, но по улицам ходят громилы с повязками «асгарда», избивающие всякого, кто «не так посмотрел». Но входит в порт мирный траулер, с группой «песцов» — и в группе есть девушка-боец, итальянка Анита, прикрывающая спину командиру — Лючия на съемках с аквалангом ныряла сама, без дублерш — хотя где это видано, чтоб мы обычными аквалангами пользовались, от которых пузыри наверх? Боевые сцены эффектные — как мы на базу проникаем под водой, по пути успев сразиться с акулами, и в бункере эпизод в стиле «Индианы Джонса», вражеские трупы штабелями, все горит и взрывается, а мы спешим назад со спеленутым рейхсфюрером, на борт судна, и в море выходим — шторм, волны, молнии сверкают — за нами гонится американская эскадра, но тут всплывает атомарина, успевает наших снять (как эпизод пересадки снимали, в бассейне, а на экране выглядит как шторм баллов в восемь, это рассказ отдельный)! Ну и конечно, морское сражение, и тонущий американский авианосец — и как водится, наши побеждают. Вот только в самом финале, где главный наш герой (вроде как я) и Анита в Ленинграде по набережной идут в белую ночь, пришлось дублершу искать, поскольку Лючия даже перед камерой целоваться с артистом отказалась категорически, грех это по ее католической морали.