Елена Горелик - Пасынки

Нелюдь, одним словом.

Но эти, князья Таннарилы, вышли от государя с печатью многих забот на ангельских лицах. Да, да, ангельских — даже сморщенная старуха княгиня хранила следы такой красоты, о какой здешние девки и мечтать не смеют. Довольно поглядеть на её дочь, чтобы представить, какой та была в молодости. Что же так озаботило альвов, ежели они о спеси своей позабыли, раскланялись с канцлером империи, как всякие придворные? Или государь дело какое поручил? Пётр Алексеич весьма неразборчив, готов дела государевой важности вручить кому угодно, любому безродному проходимцу, если покажется, будто этот проходимец чего-то стоит. Или нелюдю, даром, что крещённый, да ещё и князь. Ох, доиграется родич, доиграется…

Пётр Алексеевич, доводившийся канцлеру троюродным племянником, у старшего родственника совета-то испрашивал, да не всегда слушался. Чаще поступал по-своему. Дело царское, ничего не попишешь. Оттого Гаврила Иванович гадал, отчего ликом государь просветлел. Неужто альвы чем-то обнадёжили? Но окончательно потеряться в догадках ему не позволил царственный племянник.

— Заходи, Гаврила Иваныч, — тот, кивком препоручив Макарову проводить семейство альвов, пригласил канцлера в кабинет. И, плотно притворив дверь, спросил: — Ну, с чем пожаловал?

— Два письма из Дрездена, ваше императорское величество, — церемонно ответствовал Головкин, раскрывая папку.

— Два? — хмыкнул император, располагаясь за столом, обложенным перьями и исписанными бумагами. — Садись, Гаврила Иваныч, в ногах правды нет… Ну, говори. Одно письмо от Августа Саксонского, ясное дело. Второе от кого?

— От Бестужева, Пётр Алексеевич, — канцлеру нравилась манера государя переходить к делу без долгих преамбул, принятых при европейских дворах. Там, пока о деле речь зайдёт, полдня миновать может. — Предвосхищая ваш вопрос относительно того, отчего его эпистола пришла из Дрездена, позволю себе пояснить. Вашему императорскому величеству известно, насколько непрочен наш союз с Данией. Фредерик Датский признал ваш императорский титул едино из опасения, что мир с королевством Шведским может подвигнуть сию кляузную страну, не сдерживаемую более войною, к захвату Норвегии.

— Я знаю, Гаврила Иваныч. Не отвлекайся, говори прямо, — государь нахмурился, не ожидая ничего хорошего.

— Отписать из Копенгагена Алексей Петрович не мог, вся корреспонденция иноземных послов перлюстрируется. Оттого отослал своего человечка под предлогом опалы домой. А тот, ехавши через Дрезден, там тако же через верного человечка письмо и переслал. Вчера вечером как раз в канцелярию и пришло. О чём писано, пересказывать не стану, государь мой Пётр Алексеевич, вам самому сие прочесть следует. Однако прежде извольте ознакомиться с посланием короля Августа, что прибыло с курьером уже за полночь. Занятная картина получается, ваше императорское величество, — старый канцлер позволил себе кривую усмешку на морщинистом лице. — Соблаговолите прочесть.

— Давай сюда, — государь нетерпеливым жестом отобрал у старика бархатную папку и углубился в чтение.

Картина и впрямь вырисовывалась занятная, Головкин, как сторонник всеобщего аккорда и противник резких политических шагов, был невысокого мнения об умственных способностях короля Августа, но весьма ценил его министров, которые тоже не любили резких шагов в политике. Позволяя своему королю беспрепятственно тратить баснословные — по саксонским меркам — суммы на картины и любовниц, а в последнее время на закупку продовольствия для терзаемой засевшими в лесах альвами страны, они костьми ложились, не давая его безрассудному величеству нарушать европейское равновесие. Потому, хоть писано было письмо королём лично, рукою его водили державные интересы, подсказанные умными советниками. А письмо от Бестужева проливало свет на некие обстоятельства, вызнанные обер-секретарём Габелем. Вот ведь штука какая: человечек датского короля служил в военной коллегии, а сведения раздобыл, к военному делу никакого касательства не имеющие. Однако замысел Августа — вернее, тех министров, что надоумили сие отписать — становился ясен, словно погожий день.

— Вот оно что, — недовольно хмыкнул Пётр Алексеевич, закончив чтение и захлопнув папку. — Август не прочь предать забвению вражду с альвами, но требует от меня отступного, яко от государя, принявшего его врагов в подданство. А сам-то забыл, как с Карлом Шведским втайне от нас аккорды составлял. Забыл, сука! — государь в приступе своего обычного внезапного гнева грохнул кулаком по столу. — Земель и денег саксонцам да полякам? Хрен ему, а не земли с деньгами!