Елена Горелик - Пасынки

— Клянусь, отец…

— А теперь позови всех. И… отца Ксенофонта, — отец устало закрыл глаза. — В бога людей можно верить или не верить, но он есть. Я убедился. Хочу попрощаться… Скоро пойду… к нему…

Отец… Как же так?

Он плохо помнил, как отец говорил последние слова своим близким, как Предстоящий, отец Ксенофонт, в торжественном священническом облачении дал умирающему последнее причастие. Душу раскалённым металлом жгло предсмертное откровение родителя. Так, значит, люди — их братья? А ведь отец намекал на это, и не раз, но прямо не говорил.

Почему? Чем ужасна эта правда? Тем, что разрушает древний, как мир, миф о Сотворении, подрывая основы альвийского общества? Или тем, что альвы, истребляя родню, словно диких животных, совершили грех перед лицом богов? А может — страшно подумать — перед лицом того, кого боги его мира собой подменили?

Смятение, охватившее князя, было таким сильным, что он почти не почувствовал уход отца. А, почувствовав, без сил упал на колени и зарыдал.

Отец, отец… Почему ты не захотел ничего изменить? Ты же мог… И не было бы изгнания в мир людей.

В мир кровных братьев и, быть может, истинного Творца народа альвов. Того, от которого Первосотворённые, сами того не ведая по детской наивности, отреклись.

Тяжелее всего будет выполнить последнюю волю отца — молчать об услышанном. Молчать, и действовать. Отличия альвов от людей очевидны, их нельзя отрицать. Но раз они с людьми равны перед лицом бога этого мира, значит, нужно сломать альвийскую спесь. Сразу не получится. А вот исподволь, понемногу… Люди говорят: «Капля камень точит». Значит, ему предстоит стать этой каплей.

Отец, отец… Как будет тебя не хватать…

«Ему недолго осталось. Но ещё надеется».

Государь выглядел так, что краше в гроб кладут. Сказать по правде, Никите Степановичу тяжело было смотреть, как он угасает. Тот, кто дал тысячам способных людей «снизу» возможность подняться, дорасти до чина, не может быть заурядным правителем. Таких при жизни ненавидят, а после смерти прославляют. Так вот, если верить виду Петра Алексеевича, час его славы недалёк. Два-три месяца, от силы.

Судя по всему, так же считало и большинство придворных. Но они крепко недооценили своего императора. Даже если замысел того насчёт лечения не принесёт желаемого результата, всё равно многие из тех, кто уже списал его со счетов, не смогут плестись за его гробом. В первую очередь это может коснуться императрицы, у которой не хватило ума немного подождать со своими амурами. Могла бы стать законной наследницей, царствующей императрицей, и блудить, сколько угодно. Она и ранее подгуливала, за что бывала мужем бита. После чего они мирились, и всё шло своим чередом. Но теперь, когда семейный скандал сделался скандалом публичным, государь ей этого не простил. Любовь и привязанность, какую он к ней испытывал все эти годы, исчезли в один миг. Родилось же на их месте нечто жутковатое. Какое-то холодное ожесточение, что ли. А поскольку на недостаток ума Пётр Алексеевич никогда не жаловался, это породило довольно странные последствия.

Одним из таких последствий и был господин титулярный советник Кузнецов…

— Что смотришь, Никитка? Хорош?

— Ваше императорское величество, мне сказать правду, или же не следует огорчать вас?

— Ты, дипломат хренов, словесные кренделя для иноземцев оставь. Здесь, со мною, говори, не чинясь, без лишних слов. Понял ли?

— Понял, государь.

— Так-то лучше, — император смерил его недобрым, тяжёлым взглядом. — Письмо твоё получил. Теперь хочу услышать то, о чём ты не написал.

— Спрашивайте, государь.

— Точно ли это та, о коей Бестужев сообщал Гавриле Иванычу?

— Точно, государь. Я помню описание.

— Что сам скажешь о княжне?

— Королева, государь. Умная, каверзная, расчётливая. Умеет молчать, когда надобно. Крови не боится.

— Так вот, значит?.. — государь не изменился в лице, был столь же хмур. — Спрошу иначе: будь она мужеска пола, дал бы ты ей свои рекомендации на службу?

— Безусловно. Ей недостаёт лишь опыта работы среди нас, прочего в достатке.

— Опыт — дело наживное. Что там, в Петергофе?

— У Таннарилов горе, старый князь помер. Княжна, как ни спешила, едва успела с батюшкой проститься.

— Старика жаль, большого был ума… Ты вот что, вели, чтоб карету заложили. Еду в Петергоф. Тебе иное дело будет. От Петергофа поедешь далее, в Ригу. Оставь надёжного человека, чтоб за дамой там приглядывал… За нею иные в Россию потянутся, ты их встречай. Буде возникнет в тебе спешная потребность, вызову.