Елена Горелик - Пасынки

Что оставалось делать, кроме как, свернув свою гордыню в трубочку, спрятать её подальше и ехать в Петербург? Да ничего. Минимизация затрат — единственное оправдание, что устроит и Сити, и парламент, и непопулярного короля. Политика — не более, чем производное от экономики.

К превеликому сожалению, царь Пётр так не считал. Потому посланцев Сити не допускали даже в приёмную.

Но, как говорится в русской пословице, «капля камень точит». Нет веры Алексею Бестужеву? Найдём подходы к иным персонам. Одним посулить долю в будущем предприятии, другим поднести подарочек, третьим пригрозить сделать достоянием общественности неприглядные подробности их коммерции. Право же, хоть что-то в России можно сделать так же, как в любой другой стране. И вот уже упрямец Пётр передаёт, что готов принять английского чрезвычайного посланника. Приватно, а не официально, но так, пожалуй, даже лучше.

А всё потому, что некоторые решили действовать по принципу «Послушай альва, и сделай наоборот»…

«…Только представь, сынок, какой был смех: англичане, едва получив разрешение на торговлю, пригнали пару кораблей… и узнали, что вывозить пеньку отныне дозволено только в виде изделий. Вон, мол, мы канатов наделали, берите, хорошие… Ах, почему не по цене пеньки? Ну, уж извините, люди мануфактуры поставили, мастеров наняли… Скидку? Поглядим, сколько брать будете, тогда и о скидке поговорим… Сынок, они ушам своим не верили. Не могли понять, почему мы стали разговаривать с ними не как нищие, готовые отдать товар за треть цены, лишь бы получить деньги немедля. Но ты, я надеюсь, поймёшь батюшку, который во время войны отчаянно нуждался в деньгах. И поймёшь, почему иные страны, порой, кровно заинтересованы в том, чтобы мы не прекращали воевать. Лучше всего — на своей же земле.

Знаешь, что самое прекрасное в этой истории, сынок? Не то, что удалось немного излечить…иных хорошо известных тебе персон от избыточной самоуверенности. Не то, что мы сами принялись производить канаты, а не сбывать пеньку, и покупать сделанный из неё же такелаж втридорога. И даже не то, что англичане в итоге были вынуждены платить полную стоимость, развивая наше, а не своё производство. Три года назад мы, тайная служба государева, окончательно поверили в себя. Впервые информация не была получена нами случайно, и операцию планировали не наскоро. Впервые мы действовали на опережение, и со смелостью, переходящей в наглость. Каков итог? Деньги возвращены в Россию, известная тебе персона с тех пор у нас в повиновении, а в Лондоне долго гадали, кто увёл у них из-под самого носа такой удобный крючок, на котором болталась весьма жирная рыбина.

Но уж когда они догадались…»

— Раньше тут за солью ходили?

— Отож, — отозвался пожилой грузный возница, не глядя на собеседницу, ехавшую верхом. — Такэ було. Силь, вона ж кошт мае. У Крым пойихав — колы повернувся, то й у гаманци щось звеныть.

— А что, бывало, не возвращались?

— И такэ було, пани царыця, — его полтавский говор был вполне понятен без всякого переводчика, несмотря на уверения некоторых особ.

— Выходит, дороговато соль обходилась.

— А шо, ясновельможна пани, дэшэво коштуе? Нема такого…

Места, где они шли сейчас, именовались в народе чумацким шляхом. Туда ехали с деньгами, обратно везли крымскую соль, да не одного сорта, а нескольких. А почему чумаками прозвали? Да потому, что вместе солью, случалось, чуму завозили. Всем известно ведь: где турки, там чума… Известно это было не только в Полтаве, и потому при обозе русской армии пребывали не только обслуга и семьи офицеров. Ехали альвийские дамы, в лекарском деле искусные, и с десяток молоденьких выпускников ещё более молодой Медицинской академии, выученных по двум методам — европейской и альвийской. Именно их задачей было остановить чуму, буде таковая явится. И защищать их следовало, согласно приказу Петра Алексеевича, едва ли не более решительно, чем припасы. Фуражом и пропитанием можно хоть и у врага разжиться, а лекарей более взять негде.

Ровная, как столешница, степь, где любой всадник виден за пять вёрст, навевала скуку, и Раннэиль, которой супруг велел беречь обоз, разговорилась с возницей, нанятым в Полтаве. Пожилой, вислоусый, стриженый в кружок дядька внушительной комплекции, полтавчанином не был. Он торговал там солью, и, когда предложили за неплохую плату подработать одним из проводников, немного подумал и согласился. Работа не тяжелее, чем за солью в Крым ездить, да ещё под такой внушительной охраной. Обоз-то сопровождали драгунский полк и запорожцы, присоединившиеся к армии южнее порогов. Шефом Ингерманландского драгунского полка была императрица, ибо именно в том полку служили её сородичи-альвы. Раннэиль сразу же отказалась от идеи сформировать из них отдельный батальон. Ещё не хватало — обособлять альвов, чтоб зазнались и носы задирать начали. Их распределили равномерно по всем трём батальонам этого полка, и за минувшие годы остроухие, хотели того, или нет, поделились с сослуживцами-людьми своим богатейшим военным опытом. Попутно сами обогатились опытом людских баталий. В итоге получился полк выдающихся боевых качеств, и даже Пётр Алексеевич подумывал, не присвоить ли ему именование лейб-гвардейского. И обоз отрядил охранять драгун-ингерманландцев только потому, что желал сберечь семью.