Дмитрий Москвичёв - Колесница Эос

И вот она закрывает дверь, а я стою, весь в негодовании, шутка ли: перед самым моим носом (я ведь и сказать ничего не придумал, стоял как истукан, только в пижаме, а воротник еще такой, дурацкий, в общем) дверь возьми да и скрипни в обратную сторону. И взгляд этот. Океаны то есть. Я ведь совершенно не умею плавать.

Я, конечно, все высказал. Как на духу. Не ей, разумеется: переоделся в подобающее по такому случаю, пододвинул кресло к окну так, чтобы на меня пялилась луна (знаете, чтобы инфернальнее), налил в бокал вина (после хлестал уже из бутылки без всяких этих мещанских штучек), уселся с видом известного романического персонажа (да какого угодно! – все они фаусты и вертеры в одном лице, вульгарно, да? Не находите?) и говорил, говорил… голос благородно подрагивал, лицо бледное, подбородок выше, на глазах опять же поволока, но это я вам описываю, откуда вам знать, может, я был взлохмачен, с лицом пропойцы и в облитой вином сорочке, вам-то откуда знать? Меня всегда забавляло это свойство реальности: ускользнув из настоящего, она превращается в то, что мы успели запомнить и как мы успели запомнить, вернее, как захотели запомнить, а запоминаем мы обычно всякие глупости, не так ли? И из этих-то глупостей лепим всякий вздор, да еще спорим до кровавых драк, чей вздор вздорнее. Честное слово, как маленькие.

О, да! Я проливал слезы в гордом одиночестве, представляя себя колоссом средь бурь и девятых валов, Заратустрой на вершине горы, с презрением отметающего все человеческое, то есть все скотское, ну, вы понимаете. Нет? Неважно. В общем, я, конечно, представлял себя больше, чем есть, что вполне нормально, так все делают, в этом я, к сожалению, ничем не отличаюсь. Ужасно чувствовать себя похожим или, скажем, в чем-то сравнимым с другими, правда? Ну, вот, к примеру, шел бы здесь какой-нибудь важный чинуша, классический совершенно, то есть с пузом, костюмом не по должностной зарплате (и безвкусным, разумеется), с портфельчиком и сальным лицом – ведь тоже представляет себя больше, чем есть на самом деле, совершенно никчемный человечишко – понимаете ли? – противно. Нет, нисколько, я если можно так выразиться, конечно не люблю людей, я люблю человеческое, а его-то как раз в людях и нет. В большинстве. Сойдемся на этом. Но уж тут я какой-то обличитель совсем, что, опять же, вульгарно, потому – забудем.

Да и кто я, в конце концов? Нет, я нисколько себя не стесняюсь, равно как и своих пороков. Я этим даже горжусь, что не стесняюсь, здесь меня можно уличить в своего рода эпатировании, но ничего подобного: мы – люди современные и принимать себя должны такими, какие есть. Здесь я сам с собой не согласен, но об этом слишком думать, хотя и целая вечность, покрытая мраком смутных воспоминаний, в нашем распоряжении. Бывает, знаете ли, обрушится на плечи весь сонм галактик и нет никакой возможности приветствовать себе подобных и заглядывать в пустые зрачки и понимать, что ты ни черта не понимаешь. А языки все шевелятся, из множества раскрытых зубоскальных ртов вырываются слова, слова, слова, слова… словом, закрыться в своей бетонной конуре, зарыться в книги и – это ведь как-то называется, какой-то очередной "-изм" – но, в конечном счете, – бегство, и ты дрожишь от собственной никчемности. И дальше ты уже дрожишь под осенним дождем, неуверенно направляясь в какой-нибудь кабак, чтобы прикупить на остаток ночи выпивки. О, нет, я не из тех, что не могут пройти мимо бара не облизнувшись, чтобы во рту не пересохло. Но вот в такие моменты (дождь, галактики, "-измы") хочется напиться – именно! – не так, чтобы опьянеть и подурачиться, а чтобы в пьяную кому, все-таки, да: и это бегство. Или лучше "трусость"? Но, разумеется, все возвращается. Но прежде, прежде чем ты, обновленный, вернее, заново рожденный, но с еще большим багажом памяти встанешь с искомканной постели – слабый еще – в воспаленном, агонизирующем сознании пронесутся мириады звезд, говорящих с тобой, поющих тебе, подхватывающих твое дрожащее тело, и это, опять же – память.

И, разумеется, просыпаюсь весь помятый, закуриваю, и взгляд, понимаете, взгляд по опорожненным бутылкам – нашел все-таки – набрал ванну, в общем, не самое лучшее утро, лежу, потолок весь в трещинах, выпускаю из легких дым (тайком, пока она спит: не любит, говорит, вещи пропахнут; так не пропахли же!) и тут она демонстративно заходит (сначала ножка, коленки острые, потом халат незапахнутый и видно, что нижнего белья нет – вот зараза! – потом уже, то есть я, наверно, просто по обыкновению смотрел на нее снизу вверх – уж больно ножки, да, этого не отнять!), и усаживается на край ванны и мол, я все придумала, давай купим домик в Крыму, я буду рисовать море, а ты не умничай, тоже мне – Эмпедокл, мне твои развратные греки – хоть и веселят… ребенок, вроде как, плачет, не слышите? Нет? И поцеловала в лоб, совсем как ребенка, и вышла (правда, тотчас зашла снова и отругала за сигарету: "Это, -говорит, – ни в какие ворота!", – какие ворота?). Вообще не понимаю эту манеру вешать на полотенцесушитель гирлянду из ажурных трусов, впрочем, в этом есть своя прелесть, если вы понимаете о чем я.