Елена Булучевская - Мир меняющие. Книга 1. Том 2

Квартиты, уютно разместившиеся на правом берегу реки Детры, были городком довольно небольшим. Но известным — там была Часовая башня, посвященная первой повитухе Вите, к которой на поклон ехали женщины Мира, да и не только, со всеми женскими болячками. Когда уже не оставалось надежды — приезжали сюда, и многие излечивались. Что действовало — на самом деле чудотворное влияние Виты, дающей жизни и здоровье, или то, с какой истовой верой сюда приезжали те, кому уже было нечего терять.

Неподалеку находился Елянск и монастырь Святого Прима, где монахи были столь искусны в изготовления всяких поделок. Монастырские изделия славились по всей Зории — на Торговища порой прибывали целые подводы за этими чудесами. Изготавливались они из всякого материала: бывали деревянные кубки такой красоты, что захватывало дух, хотя дерево для изготовления взято самое что ни на есть бросовое. А уж если попадался и материал подходящий, то получались и вовсе шедевры. Между Квартитами и Елянском были сосредоточены источники самых известных чудес Мира.

Прогаль — со своими одеялами, Ущельем Водопадов и виноградниками; монастырь с искусными мастерами; Поветренный славился рыбными деликатесами, секреты изготовления которых передавались от мастера к мастеру. И, наконец, сами Квартиты, в которых высилась чудотворная башня повитух.

Часовая башня Квартит утопала в садах — яблони, вишни, черешни, груши, абрикосы, персики. На этом множестве плодоносящих деревьев нижние ветви увешаны маленькими башмачками, подаренными теми, кто исцелен Витой. Сама башня была построена из ранее темно-розового камня, со временем изменившего цвет на кроваво-красный, изукрашена чудными каменными кружевами. Пожалуй, она единственная казалась такой легкой, словно невесомой, из всех Часовых башен. Может быть, потому, что она единственная была посвящена женщине, продолжающей жизнь и охраняющей ее — в противовес беспутной и безжалостной убийце с прекрасным лицом — дочери Хрона. Весь городок был под стать башне — чистенький, аккуратный, утопающий в садах, каждый клочок почвы с любовью возделывался и украшался клумбами. Квартиты слыли городом искусств — нигде в Мире не проживало так много художников, ткачей и актеров — все они были исключительно талантливы.

Повозка монотонно шумела, чуть громче постукивая на стыках, и мчала Эйба и его спутников сквозь темноту. Эйб никогда не отличался буйным воображением, поэтому может быть, и темноты не боялся — даже в далеком детстве. Он боялся лишь конкретных вещей, которые хорошо видимы, осязаемы и ощутимы. Отсутствие воображения — качество замечательное в некоторых случаях. Сейчас ему было спокойно, сытно, немного тревожило лишь то, что его друзья где-то далеко. Но и это не было таким уж страшным — вот увезут ключи и встретятся снова. А что будет потом — мальчик и не думал, есть Селена и Лентина, есть дяденька Прим и дяденька Ди Астрани — они взрослые, умные, они придумают. Он спросил у своих охранников, можно ли спать. Они разрешили и даже дали одеяло, спросили, не голоден ли он. Эйб смущенно кивнул — у него уже давно урчало в желудке, но просить было жутко неудобно: взрослые, сильные дяденьки охраняют его, когда у них, наверное, есть какие-то свои срочные взрослые дела. Поэтому, наверное, они и хмурятся все время.

Дяденька, который стоял впереди в повозке сказал, что его зовут Клинт Мэнсон, сын повитухи; а того, который «прикрывает им спину», зовут Хит Сен-Крочезо, из пастырей. Получилось, что Эйб мог звать и того и другого своим кровником, но постеснялся. Дядя Клинт дал еды, а хмурый Хит потом подмигнул и сказал:

«Спи, дружок, мы будем тебя беречь». У Эйба на глаза навернулись слезы, и стало так тепло, и он уснул крепко-крепко. Охранники переглянулись — малец намыкался, натерпелся, однако, если от теплого слова глаза на мокром месте. И у кого же он жил — если даже есть просить стесняется…. Стражам подробностей не сообщали, когда приставили их после долгих обсуждений к маленьким странникам. Но они оба подозревали, что Мир зашел в такой, мягко говоря, тупик, если приходится отправлять незнамо куда таких несмышленышей. Да еще из напутствия кастырей было ясно, что предстоит не прогулка, а что-то гораздо серьезнее — велели стеречь мальчика, как зеницу ока, самим полечь, а его доставить в Квартиты и обратно, не смотря ни на что. Мать Оливия еще попросила, чтобы к мальчику относились, как к собственному ребенку. Сейчас же вроде никаких опасностей не предвиделось, поэтому Клинт остался впередсмотрящим, а пастырь прилег рядом с Эйбом, завернувшись в свой плащ и подложив под голову свернутое одеяло. Подумал немного, поворочался и подвинулся поближе к мальчику — подложил одеяло и ему под голову, осторожно приподняв сонного. Эйб, не просыпаясь, прижался к теплу, которое оказалось рядом, и засопел. А Клинт, расставив ноги пошире для устойчивости, продолжал нести свое дежурство. Их путь длился достаточно долго, но пока не было ни конца, ни краю этому мрачному тоннелю, сквозь который каменщики давным-давно проложили металлическую дорожку. По всем расчетам прибыть в пункт назначения они могут лишь утром послезавтрашнего дня — и то, если не будет никаких преград на пути. Тоннель очень старый, мало ли что может оказаться на этих тускло отсвечивающих путях, они могут быть разрушены, засыпаны обвалом, тогда нужно будет поторапливаться, и идти пешком. Крайний срок для прибытия им выставлен — четыре дня, вот и придумывай себе, что надо будет сотворить, если вдруг повозка их не повезет дальше. Пока же все было спокойно, тихо и мирно, даже скучновато. Клинт, как сын повитухи, не мог заниматься родовым ремеслом — это могли только женщины клана, поэтому сыновья становились воинами или охранниками. Кровь детей Виты, которая не приносила мужчинам умения врачевать, давала им пальцы с очень чувствительной кожей, способность видеть сквозь что-либо — последнее умение проявлялось в особых случаях. Воины, сыны Виты, были выносливы, самоотверженны и преданы.