Тарас Шевченко - Автобиография

Любопытное я отложил до другого раза и тем же путем возвратился к павильону. Там уже никого не было. Не изменяя прежнего маршрута, я через час времени благополучно прибыл в штаб-квартиру. На дворе, как надо полагать, перед окнами кабинета, стояла коляска моего родича, а через двор его же кучер вел лошадей к экипажу.

– Поедем домой? – спросил я кучера.

– Поидемо назад пьятамы, – отвечал он с неудовольствием, закручивая поводья около дышла.

Что бы значил его замысловатый ответ? Неужели мой плоский, бесстрастный родич не совсем плоский и бескровный? Неужели он не устоял против искушения и храбро загнул угол на свою капитальную движимость? Но – «прежде заключения необходимо убеждение», – учит не Бэкон, а какой-то другой философ-юрист.

Войдя в свою комнату, я полуразделся, привел свою особу в горизонтальное положение и задумался о виденном вчера и сегодня. Дума поселила во мне неприятное, оскорбляющее чувство. Одна она, моя прекрасная, непорочная Елена, она, как светлая звездочка, горит в этом густом, тлетворном мраке. И для контраста ей, точно Магелланово облако, эта темная, неразгаданная старая идиотка панна Дорота! Интересно бы узнать, на чем она покончила с Прохором. Едет ли он со мной в Киев или поставил на своем? Эта ли мысль или что другое заставило меня встать и подойти к окну. Прохор медленно шел через двор к моей квартире, а кучер моего родича тоже медленно шел ему навстречу. Они встретились, взялись за шапки, на минуту остановились и разошлись.

– Что проиграл? – спросил я входящего Прохора.

– И кони, и коляску, и Корния. Наглому Ивану Ивановичу. А до вечора, – прибавил он, – може, Бог поможе, и себе програє. Наш Иван Иванович молодець!

«Да и родич мой, как видно, не промах», – подумал я и спросил Прохора, чем он кончил с панной Доротой.

– Повезу вас у Киев, – сказал он нехотя.

– И давно бы так, – сказал я, сердечно радуясь, что переупрямил старого хохла. Полюбовавшись его кроткой физиономией, я самодовольно возвратился в комнату с намерением привести свою особу в горизонтальное положение и достойно отпраздновать одержанную викторию. Вслед за мною вошел в комнату Прохор и своим присутствием разрушил мое гордое намерение. Он остановился у дверей и молчал, а я ходил по комнате и тоже молчал. Он, кажется, ждал, пока я заговорю, а я ждал, что он мне скажет. Наше немое тет-а-тет могло быть очень продолжительным, – это в хохлацкой натуре, – если бы не нарушил его стук колес, раздавшийся под окнами моей квартиры. Этот неожиданный стук заставил Прохора открыть уста с намерением произнести: ах! Но этот глубокомысленный проект ему не удался. Стук колес еще отдавался в ушах моих, как в комнату вошел однорукий герой мой и после приветствия отрапортовал мне, что приказания мои в точности исполнены.

– А где же Трохим? – спросил я моего героя, усердно пожимая ему руку.

– Они едут в карете, – отвечал он.

– Трохим? В карете? – восклицал [я] от удивления. – Расскажите мне, ради.

Бога, как это Трохим попал в карету? – спросил я улыбающегося моего героя.

– Весьма просто. Здешняя дорожная карета с поста еще оставалася в Будищах. А чтобы она там не гнила на дворе, я рассудил привезти ее в свое место.

– Прекрасно! – прервал я его. – Значит, вы лошади взяли у моего родича? – Вопрос этот я сделал для того, чтобы лошади сейчас же возвратить назад а то как бы они не очутились на какой-нибудь шестерке или четверке.

– Зачем напрасно гонять кони? – отвечал он. – Я позычил две пары волов у отца Саввы, ее на волах и привезут сюда вместе с вашими вещами и с Трохимом Сидор… – Последнее слово почему-то он не договорил.

Я внутренно смеялся, воображая себе моего Трохима, величаво выглядывающего из великолепного дормеза, влекомого четырьмя волами. Я поблагодарил моего героя за хлопоты и думал уже идти навстречу Трохиму.

– Бог знает, кто о ком хлопочет, – сказал он кротко и выразительно, хватая меня за руку. Я отдернул свою руку. Тогда он охватил мою шею своей единственной рукой, и карие глаза его сверкнули слезою. Он принялся целовать мою голову. Безмолвно-красноречивая эта сцена была прервана входом старого Прохора; он спрашивал меня, где я хочу обедать: с панами ли в кабинете или с панями в саду?

– Ни там, ни там, – сказал я. – А ты принеси нам сюда, мы будем обедать вместе с Осипом Федоровичем.

– И так добре! – сказал Прохор и скрылся за дверью.

Герой мой начал было отнекиваться от моей импровизированной вежливости.