Антоний Оссендовский - Ленин

Он бросился к телефону. Вызывал номер ЧК.

Дзержинский долго не подходил к аппарату. Впрочем, Ленин услышал его голос.

– Прошу пока что приостановить приговор на Ремизову и завтра обсудить это со мной! – крикнул он задыхающимся голосом.

Дзержинский не отвечал. Просматривал бумаги. Их резкий шелест четко доносился до ушей Ленина.

– Гражданка Ремизова, Елена Александровна, замечена в деле покушения в день первого января текущего года. Обвиняемой доказано, что в ее квартире в Петрограде, на улице Преображенской, под номером двадцать один, пребывала исполнительница покушения, гражданка Дора Фрумкин. Гражданка Ремизова была приговорена к смерти через расстрел, – неторопливым голосом читал Дзержинский.

– Приостановите приговор до завтра! – снова крикнул Ленин.

– Несколько минут назад меня уведомили, что приговор был исполнен. Именно это я читаю: Ремизова, номер 1780, прислана из Петрограда в связи с…

Ленин бросил трубку и рычал:

– Проклятие! Проклятие! Подлый зверь. Кровавый палач… без сердца… безумный… преступник…

Обычно хорошо работающий ум задал сразу вопрос:

«Кто? О ком говоришь?».

Ленин зажал виски и завыл протяжно так, как выла отчаявшаяся, обезумевшая седая еврейка в застенках ЧК.

– Это я-а-а! Это я-а-а!!!

Двери приоткрылись, и в кабинет заглянул обеспокоенный секретарь.

Ленин сразу замолк, стиснул зубы, сощурил глаза и, вкладывая руки в карманы, спросил равнодушно:

– Что случилось?

– Показалось мне, что вы… кричите, Владимир Ильич…

– Нет! – ответил он коротко. – Но хорошо, что пришли. Садитесь и пишите. Буду диктовать.

Ходил по комнате, сжимал и выпрямлял пальцы. Бросал отрывистые предложения:

– Несмотря на то, что мир для России будет тяжелым… помнить… помнить должны мы, что любые жертвы… даже свою жизнь и самых близких… самых дорогих… самых дорогих существ… должны мы отдать… на благо пролетариата… который вырвет у врагов все… что в данный момент утратили мы…

Секретарь записал и ждал.

Ленин не отзывался. Стоял у окна. Голова диктатора тряслась, а широкие плечи то поднимались, то опускались. В глазах чувствовался пожирающий его огонь.

– Мне никто, никто не вернет Елену… Елену…

По желтым щекам скатилась слеза, оставляя после себя горячий след.

Он сжал пальцами горло, чтобы не завыть, вздохнул глубоко, украдкой вытер мокрые глаза, отвернулся и глухим, хриплым голосом вымолвил:

– Завтра закончим, товарищ. Устал. Мысль не работает. Темно вокруг… метель стонет… холодно… Уже глубокая ночь… только умирать можно… умирать… в такую проклятую ночь!

Взглянул на удивленного секретаря и неожиданно крикнул тонко, пронзительно:

– Прочь! Прочь!

Молодой человек убежал испуганный.

Ленин восстановил в памяти фанатичное, дергающееся лицо Дзержинского, содрогнулся весь, заткнул пальцами уши и глаза, стиснул челюсти и рухнул на канапе, шипя:

– Елену убили! Убили…

За дверями сменялись часовые и повторяли угрюмыми голосами ночной пароль:

– Ленин… Ленин…

Москва умирала с голоду, от ужаса и непрекращающегося ни на минуту кровотечения. Отзвучали уже эха позорного мира с Германией. Ленин вспоминал эти дни с дрожью и отвращением. Он – россиянин – вынужден умолять комиссаров – евреев и латышей, – чтобы согласились на непередаваемо тяжелые, унизительные германские условия, так как, не достигнув мира, власть пролетариата развеялась бы, как злое видение. Добившись с трудом согласия товарищей, вздохнул он с облегчением и еще раз доказал, что диктатура пролетариата в своей сущности была диктатурой журналистов.

Владимир Ульянов-Ленин. Фотография. 1918 год

В сотнях статей унизительный мир был представляем, как благодеяние новой власти, намеревающейся дать России возможность передышки и набирания новых сил. Обманывали и оглупляли легковерных рабочих и темных крестьян обещаниями близкой революции в Германии и объединения с товарищами с Запада, откуда Россия будет черпать новые богатства для быстрого развития страны и соперничества с «прогнившей Европой».

Эха эти умолкли.

Обедневшая, обезлюдевшая Москва влачила нищее существование, а хлопающая на ветру красная хоругвь коммунизма как бы отсчитывала, наподобие формы контролирующего аппарата, постоянно новые и новые потоки крови, выливаемой ЧК на улицу Большая Лубянка и Арбат.