Марджори Боуэн - Отравители

Дегре постарался выбросить из головы короля и сосредоточиться на с воем деле. Месье де ла Рейни снабдил его досье на мадемуазель де Фонтанж и одну из ее горничных, мадемуазель Жакетту.

Первая из названных дам, сирота, состояла формально под опекой дяди. Говорили, что этот бессовестный интриган отправил свою красивую подопечную ко двору в надежде, что она понравится королю. Ее сходство с Луизой де Лавальер, уже десять лет живущей в монастыре, отмечали все, кто видел их обеих, и ходили слухи, что дядя мадемуазель де Фонтанж надеется, что белокурая нежная девушка вскоре вытеснит из сердца короля могущественную фаворитку.

– Как вы понимаете, это делает ее весьма уязвимой, – сказал месье де ла Рейни. – Она не очень образованна и не особенно умна. Она добра, религиозна, она одинока при дворе и открыта всем возможным искушениям.

Вот вам и мадемуазель де Фонтанж! Дегре вспомнил, как она высунулась из окна своей раскрашенной кареты и с такой учтивостью и добротой подарила его жене сапфировый браслет.

Жакетта была молодой итальянкой, получившей образование во Франции. Месье де ла Рейни не знал, как и когда она стала работать у мадемуазель де Фонтанж. Ее отец, Агостино Малипьеро, недавно приехал из Турина. Он был сведущ в химии, и его дочь выхлопотала ему место аптекаря мадемуазель де Фонтанж. Он жил не во дворце, но держал лавку на набережной, однако часто бывал в Лувре под предлогом встреч с дочерью или визитов в маленький зверинец, принадлежавший ее госпоже. Считалось, что он умеет хорошо работать с животными: не только ухаживать за ними, когда заболеют, но и дрессировать, чтобы он и показывали трюки, которые праздные придворные дамы находили столь забавными.

Слуга впустил Дегре в Лувр, и тот объяснил ему свое дело. Его ожидали и без промедления отвели в покои мадемуазель де Фонтанж в одной из длинных галерей с видом на реку. Эти милые, но довольно мрачные комнаты, украшенные в великолепном тяжелом стиле Валуа, располагались в углу просторного здания, откуда к садам у реки спускалась легкая внешняя лестница. Все это слуга, видимо, доверенный мажордом, поспешно объяснил, вкратце шепотом излагая Дегре историю нападения на молоденькую итальянку, которое так расстроило его госпожу.

Едва успел он закончить свой рассказ, как они уже дошли до двери личной комнаты мадемуазель де Фонтанж. Дегре с уважением и участием посмотрел на молодую девушку, чье имя, должно быть, совершенно неведомо для нее самой, переходило в Париже из уст в уста со всеми оттенками насмешки, сочувствия или недоумения.

Она была одна и казалась очень взволнованной. Дегре заключил, что ей недостает мужества или самообладания, осмотрительности или мудрости. Она сидела в высоком малиновом кресле, обшитом позументом с бахромой, у камина, в котором горели надушенные поленья.

Убранство комнаты было выдержано в пышном тяжеловесном стиле. По стенам висели темные, мрачные портреты в обрамлении массивных рам с резьбой, изображающей фрукты и цветы. Темные занавеси были раздвинуты, и сквозь высокие окна падал холодный свет дождливого дня.

Девушка в пепельно-сером атласном платье, со светлыми, почти серебряными волосами, перевязанными жемчужного цвета лентой, с бледным лицом и с большими светлыми глазами, немного покрасневшими от слез, казалась в этой мрачной обстановке неземной, как анемон в темноте хвойного леса. Она не узнала в Дегре человека, жене которого дала браслет: не будучи ни сообразительной, ни умной, она видела в молодом лейтенанте, теперь одетом в униформу, лишь агента полиции, и не более того. Дегре, в душе улыбаясь, понял, что она воспринимает его как функцию, официальное лицо, лишенное личности.

Запинаясь, невнятно, даже бессвязно, она стала рассказывать историю нападения на свою горничную, и через некоторое время молодой человек учтиво прервал ее:

– Мадемуазель, нет нужды продолжать расстраивать себя рассказом. Мы уже всё слышали.

Она, казалось, почувствовала облегчение, и Дегре улыбнулся про себя еще шире – как мало она понимала! У него в кармане лежал полный отчет о ней самой, о ее горничной и об отце ее горничной, и у них с месье де ла Рейни была обоснованная догадка о правде относительно преступления минувшей ночи.

– Могу я видеть мадемуазель Жакетту и услышать эту историю из ее собственных уст?

– Увы, – ответила дама в глубоком горе, с которым она почти не в силах была совладать, – она умирает! Ее осмотрел месье Акен, королевский врач, и думает, что надежды нет. Она уже получила последнее причастие.