Александр Солженицын - Раннее (сборник)

– Ну… тысячу. Или две. Не знаю.

– Дура! Пять тысяч! А то и шесть. – Он вкруговую обвёл пальцем. – Пять лошадей у нас – это тридцать тысяч?! Да что ты глаза вылупил? Что ж тут с голоду подыхать? Куда гонят? Армейщины не нюхал? Нанюхаешься ещё! Не сладость! Вон ребята, – он кивнул на передних, – едут и нас с тобой берут. Дон переехали, теперь соображать надо. У них тут местечко есть знакомое. Там лошадей продадим – и кто куда хочешь.

Оживление Нержина, с которым он переехал мост, исчезло. Он отвёл глаза на закатный блеск воды и не отвечал. Дашкин пытливо посмотрел на него:

– Ну, не пополам, ну, за двух лошадей твоё будет…

Нержин молчал.

– Или поймают, думаешь? Не – е, милок. Не – е… У них теперь голова не этим забита. Насчёт этого ты не расстраивайся. Война всё спишет! Вся Россия на колёсах. Кой нас дурак искать будет? – Дашкин засмеялся. – Может, и война-то через неделю кончится.

Нержин смотрел на тёплое жёлтое масло воды, и было ему до плача одиноко. Зачем он не с теми прекрасными людьми, которые сейчас умирают на фронте? Врёте, не кончится через неделю!!

– Ну как?

Нержин вздрогнул, как будто просыпаясь, пристально посмотрел на Дашкина и ответил с твёрдостью, испугавшей Мирона:

– Что – как? Дезертировать? Никак. И тебе не советую.

Дашкин густо посерел, отвернул голову и стал туго накручивать на палец соломинку. Она порвалась. С непонятным желанием смягчить отказ, Глеб сказал:

– Пустое ты затеял, Мирон Гаврилыч. Волки твои друзья, но тёмные волки. Не принесут тебе эти тысячи покою. Помечешься, помечешься… Не спрячешься.

Всё так же не глядя на Нержина, ставшего ему сразу ненавистным и значительным, Дашкин спросил:

– Докладать пойдёшь?

– Никогда этим не занимался.

– Ну, лады… – нето угрожающе, нето раздумчиво сказал Мирон, спрыгнул с телеги и ушёл к своим приятелям. С той телеги они что-то оборачивались на Нержина и говорили – но за десяток шагов не было слышно их тихого разговора.

Золотая полоса воды погасла, и померкли рисовавшиеся в ней Глебу картины. Так вот гасли, наверно, и закаты на Неве осенью Семнадцатого года.

С того вечера Нержин не видел больше казаков-братьев и не спрашивал о них Мирона.

Потому что и разговоры их прекратились.

Дашкин два дня ехал молча, иногда только разражаясь руганью на лошадей да пару раз обругав Глеба за непонятливость в кучерском деле. А вечером второго дня они стали на ночёвку уже в сумерках при чёрных тучах – и ещё не успели попоить лошадей, как пошёл короткий густой дождь. Ослякло и сразу похолодало. Трухачёв поехал поить своих лошадей, Нержин и ещё два обозника сидели рядком на лавке, ожидая, не покормят ли хозяева, а напарник Трухачёва, доглядчивый Порядин, маленький кругло-румяный сибиряк, ласково разговаривал с двумя грязноватыми девочками и у одной из них обнаружил прорванные чувячки.

– Ай, мать, что ж чувячки у неё прорваны? Смотри, совсем распадутся, в чём девчушка ходить будет?

Пожилая полная казачка, угрюмо посматривающая на трёх дармоедов на лавке, невольно смягчилась, обращаясь к Порядину, как все смягчались, разговаривая с ним:

– Отца-то четвёртый месяц нет, милый. Доглядеть некому.

Порядин посадил девочку на лавку, снял с неё чувячки и выворачивал их при свете керосиновой лампы, подвешенной на длинной проволоке к потолку:

– А дратва есть у тебя?

– Или понимаешь?

– Да ремесло за плечами не тянет.

– Сосед сапожничал, принесу?

– Айда-ка, принеси. Иглу там тоже, нож, брусок.

Хозяйка смоталась, принесла, спустила ему лампу пониже и выкрутила фитиль побольше: экономя «газ», казаки зажигали лампу ненадолго и не поднимали высоко фитиля{278}. Расположившись на углу стола, Порядин стал ладить чувяки. Девочка сидела с ним рядом и разглядывала.

В сенях послышался тяжёлый топот отряхиваемых сапог, и вошёл Дашкин. Он был пьян. Излишне раскачиваясь, он обтёр сапоги веником и, всё ещё следя по полу грязью, прошёл к лавке, сел поодаль от Глеба. Мутно посмотрел на работу Порядина и куда-то в пол мрачно сказал:

– Ну что, учитель, поить лошадей надо?

– Н-надо, – неуверенно протянул Глеб в наступившей тишине.

– Так что, всё я буду делать? – стал изрыгать Дашкин накопившееся. – Ишь ты, барин, кучера нашёл! – Он обернулся к двум другим обозникам: – Дашкин за лошадьми ухаживай, Дашкин ему с возжами сиди, Дашкин ему и есть принеси. Во-ка здоровый вырос – воза сена свить не может! Я тебе не холуй. Хоть ты и учитель, а дурак. Ехай, пои!