Александр Солженицын - Раннее (сборник)

– Что, не нужна? Старая? Я на зубы не посмотрел. – Как будто он умел на них смотреть.

Дашкин из-под надвинутого на лоб треуха покосился – не ослышался ли он, и спросил:

– Как же звать тебя будем?

– Глебом.

– Ну, а я – Мирон. – И, поправив шапку, добавил: – Гаврилыч. На-к вот оброть, сунь под солому.

– Чтоб запаса не видали? – понимающе осведомился Глеб.

– Говори помене, – мрачно оборвал Мирон. – У нас, как в Польше, тот пан, у кого больше.

Свет заката уже померк. Сам ли, или по чьей команде где-то впереди тронулся обоз, телег на триста. До подводы, в которой сидел Нержин, это движение дошло нескоро – сгруженные телеги медленно выстраивались в вереницу.

Стемнело. Высыпали звёзды. Отчётливо видны были даже некрупные – овал Северного Венца и причудливые плети Дракона{266}. Неужели это не два года, а всего два дня назад Глеб ходил под этими звёздами у Морозовского райкома? Ехали на север. А что с Надей? Что с ней будет, беззащитной? Жребий женщины, ты всегда тяжелей мужского.

Пережитые волнения так утомили Глеба, что он уткнулся головой в оберемок соломы и уснул под нежёсткие подскоки и перевалы медленно движущейся телеги.

Когда он проснулся – обоз стоял. Наливался холод осенней ночи и пробирался под шубу. С двух сторон от головы Глеба внятно дышали лошади задней запряжки.

– Что это мы стоим, Мирон Гаврилыч?

Мирон, зябко хохлившийся в воротник осеннего пальтишка, буркнул, не оборачиваясь:

– А ты жрать хочешь?

– Хочу! – остро отчётливо вдруг понял Нержин.

– Ну, и лошади хочут, – всё так же равнодушно-неподвижно пояснил Мирон.

Но Нержин понял не о лошадях, а о себе. Он полез в сумку и нашёл там ещё два раздавленных крутых яйца, пару огурцов и кусок чёрствого хлеба – питаясь возбуждением, он и за двое суток не доел суточного запаса. Поколебавшись, Нержин предложил:

– А вы хотите?

– Давай, – проворно обернулся Мирон.

– Подождите, где-то соль тут была в спичечной коробке… да вот.

В рассеянном свете звёзд привыкшие глаза смутно видели. Мирон вытянул кривой нож и стал чистить огурец.

– Нельзя мне этого ничего есть, – пожаловался он.

– Почему?

– У меня, брат, язва желудка, – будто гордясь, внушительно сказал Мирон. – Одним кислым молоком живу.

Слышно было, как он мелко посёк огурец, потом передал нож Глебу загнутым остриём вперёд. Ручка ножа была толстая, расколотая, а потом скрученная проволокой деревяшка.

Страшное название болезни поразило Глеба:

– Отчего ж это у вас?

– Водкой попортил. Много я водки попил. По-настоящему я – полный инвалид, не доложн ы в армию брать. Вишь, в обоз взяли.

– Вы думаете, – испугался Глеб, – мы все в обоз попадём?

– Уже попали! – чфукнул Мирон. – Ослеп ты, что ль?

– Ну, это ещё как сказать!.. – Будто холодная хватка вокруг шеи опять оклешнила Нержина. – Я всё равно в артиллерию уйду.

– Куда-а?

– В артиллерию.

– Да кто тебя возьмёт?

– У меня образование для артиллерии.

– За-бу-удь! – хлопнул его по плечу подобревший Дашкин. – Кому твоё образование? Там хобот надо ворочать. Хобот у пушки десять пудов. И двадцать бывает{267}. А ты болезный.

– Здоров я.

– Был бы здоров – сюда б не взяли. Вон ручки у тебя – только карандашик держать. Курить-то есть?

– Я не курю.

Выкинув за борт смятую скорлупу яйца, Мирон ловко выпрыгнул и побежал на огонёк ко второй телеге сзади. Тут передние телеги дрогнули и медленно стали протрагиваться. Пока Нержин думал, как быть с лошадьми, они пошли сами.

Дашкин нагнал телегу и, не садясь, красно попыхивая махорочной цигаркой, похвастался:

– Вот и курить мне нельзя.

– Зачем же курите?

– Хэ, браток!.. – рассмеялся Дашкин. – Обстоятельства заставляют. Наш. ёк ещё денёк, а после Покрова – на дрова{268}. Я, как повестку получил, – из хмелю не вылезаю. Все деньги пропил – на хлеб не осталось. Был человек Дашкин, а теперь кучером стал. Довели.

– Кучером?

– В райисполкоме кучер, конюх.

Горечь его голоса вызывала доверие. Дашкин сел в телегу прыжком так, что ноги его остались висеть снаружи, цепляясь за колесо, и, сдвинув треух на затылок, чесал кудель своих волос, немного пепельную от пробившейся седины, как ещё при свете заметил Нержин.

– А раньше кем же вы были?

– Я-то? Воронежской губернии Бобровского уезда первый революционер. Поезжай спроси. Герой гражданской войны. Комиссар хлебозаготовок.

Музыкой отдалось в душе Нержина это слово – «революционер». Он жадно впился в лицо Дашкина и при красных вспышках цыгарки увидел его чудесно преображённым – не измождённым, а молодым, не расслабленным, а полным воли. О судьба! Не случайной удачей было, что он вот попал в одну телегу с революционером. Вот именно таких людей надо искать, надо расспрашивать их, пока они живы, – это безконечно ценнее для истории, чем безличные жёлто-холодные мумии документов.