Севастьян Найт всегда любил тасовать темы, сшибать их одна об другую, ловко делать из них сплавы, так что они сами собой выражали затаенный в них смысл, который только и можно выразить посредством череды волн, как музыка китайского бакена бывает слышна только при волнении на море. В «Сомнительном асфоделе» эта его система доведена до совершенства. Не в самих составных частях тут дело, но в том, как они составлены.
Есть как будто своя система и в том, как автор изображает физическую поступь смерти: шаги, ведущие во тьму; поведение мозга, поведение плоти, поведение легких. Поначалу мозг следует некоей соподчиненности представлений – представлений о смерти: якобы тонкие мысли, записанные на полях взятой у кого-то книги (из эпизода с философом): «Гравитация смерти: физический рост вверх ногами, как удлинение нависшей капли; вот наконец она падает в ничто». Мысли поэтические, религиозные: «…гнилостное болото матерьялизма и золотые парадизы тех, кого Дин Парк называет оптимистиками…» «Но умирающий знал, что это всё не истинные идеи; что только об одной половине понятия смерти можно сказать, что она и впрямь существует: сиюсторонняя сторона вопроса – выдерг, расставание, набережная жизни тихо отходит, вся в машущих платочках: ах, нет, ведь он уже по ту сторону, если может видеть, как отступает берег; нет, несовсем так – раз он все еще думает». (Так провожающий друга может слишком долго задержаться на палубе, но он оттого не становится пассажиром.)
Но вот мало-помалу демоны физического недуга обступают скалами боли все мысли, все рассуждения, предположения, воспоминания, упования, сожаления. Мы плетемся, спотыкаясь, по безобразным местам, и нам все равно куда плестись – везде та же тоска, а кроме тоски, ничего. Теперь в ход пускается обратная метода. Вместо мыслеобразов, излучения которых делались все слабее, по мере того как мы следовали за ними по никуда не ведущим тропам, теперь на нас медленно надвигаются, нас обступают, нас теснят грубые, ужасающие видения: история замученного ребенка; повесть изгнанника о жизни в жестокой стране, откуда он бежал; кроткий помешанный с подбитым глазом; хуторянин, с упоением злобы все пинающий да пинающий свою собаку. Потом и боль угасает. «Теперь он до того изнемог, что и смерть его больше не занимала». Так «взопревшие люди храпят в битком набитом вагоне третьего класса; так школьник засыпает над недорешенной задачкой». «Устал, устал, крышка… покрышка катится да катится сама собою, но вот закачалась, тише, тише, тише —»
И тут вдруг книгу заливает волна света: «…словно кто-то распахнул двери, и сидевшие в комнате вскакивают, мигая, и с лихорадочной быстротою подхватывают свои узлы». У нас такое чувство, будто мы на грани какой-то последней истины, блистающей в своем великолепии, но в то же время почти что невзрачной в своей совершенной простоте. Посредством многозначительных словосочетаний автор достигает невероятного эффекта, заставляя нас поверить, что он знает правду о смерти и что он ее нам поведает. Еще немного, и в конце этого предложения, в средине следующего, может быть, чуть дальше, мы узнаем нечто такое, что переменит все наши понятия, вот как если бы мы обнаружили, что можем взлететь, сделав некоторое простое, но прежде никогда не испробованное движение руками. «Самый трудный узел – всего лишь петлистая веревка; ногтю неподатлив, на самом деле он весь состоит из ленивых, плавных перехлестов пеньки. Глаз-то его распутывает, но неловкие пальцы кровоточат. Он (умирающий) и был этот узел и мгновенно развязался бы, если б мог видеть нить и проследить ее завои. И не только он один, но и всё разрешилось бы – всё, что он мог вообразить в наших ребячьих определениях пространства и времени, загадочных оттого, что придуманы человеком именно как загадки, а теперь возвращаются к нам бумерангами безсмыслицы… Но вот он ухватился за что-то подлинное, что не имело отношения к мыслям и ощущениям и опытам, которые были у него в детском саду жизни…»
Ответ на все вопросы жизни и смерти, «абсолютное решение», был начертан везде, на всем знаемом мире, как если бы путешествующий вдруг понял, что исследуемая им нехоженая местность – не случайное скопление природных явлений, но страница книги, где все эти горы, леса, поля, реки расположены так, чтобы получилось связное предложение; гласная озера сливается со свистящей согласной склона; извилистая дорога записывает свое известие округлым почерком, отчетливым, как рука отца; деревья жестикулируют, и разговор их внятен тому, кто изучил язык жестов… Так путник прочитывает по слогам весь пейзаж, и тогда раскрывается его смысл, – и подобным же образом замысловатый узор человеческой жизни оказывается монограммой, отныне ясно различимой внутреннему взору, распутавшему взаимосвязь литер. И это слово, это проступившее значение его, поражает своею простотой: может быть, самой большой неожиданностью оказывается то, что в продолжение своего земного существования, когда сознание заковано в железный обруч, в плотно облегающий сон о себе самом, – человек не сделал хотя бы случайно простого умственного рывка, который высвободил бы мысль из заточения и даровал бы ей сие великое познание.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу