Элизабет Мид-Смит - Школьная королева

– Да, рассказали все. Подумать только, что она дала вашей матери денег, достала сиделку, побывала у доктора! Милая Мэри, теперь в школе все будут знать, что она сделала для вас.

– Ну и пусть, – буркнула Мэри.

Возникло молчание. Мэри отпила из чашки какао.

– Генни, сознаюсь, что не могу продолжать того, что мы затеяли против Китти.

– Не можешь продолжать? Что это значит?

В одно мгновение Генриетту будто подменили. Из гостеприимной хозяйки, угощавшей Мэри, она превратилась вдруг во властную и надменную повелительницу.

– Не можешь продолжать, Мэри Купп?! Как тебя понимать? Ты обязана до конца сыграть свою роль. Обязана! Ведь ты сама видела, как Китти написала письмо двоюродному брату, а затем отправила его. Ты читала адрес. Письмо было именно двоюродному брату, ведь так? А братьям писать запрещено.

– Генни, Генни!

– Ну что, что ты хочешь сказать?

– Что я…я… – запинаясь и дрожа, начала объяснять Мэри, – я думаю, что лучше не продолжать. Я хотела бы сказать, что… что еще…

– Милая, ты давай не хитри, – резко оборвала ее Генриетта. – Сначала ты рассказала мне целую историю, когда я была возмущена, что эту О’Донован сделали королевой, обойдя меня. И я дала тебе двенадцать фунтов. Ты взяла деньги, они были нужны тебе. А теперь что же – желаешь выпутаться? Скорее всего, ты хочешь заявить мне, что не видела, как она писала письмо. Ну, Мэри, тебе не удастся обмануть меня. Потому что я знаю: кузен Китти получил от нее письмо. По запросу миссис Шервуд он подтвердил телеграммой получение этого письма. И даже написал, что очень рад этому. Можешь дуться, если желаешь, хотя, должна сказать, что это будет не очень хорошо. Но, во всяком случае, ты не можешь отказаться от того, что ты видела.

– И все же, Генриетта, я хотела бы отказаться от прежних своих слов – что я видела Китти за написанием письма.

– Но почему, Мэри?

– Ты чувствовала бы то же самое, когда бы была на моем месте, – ответила Мэри.

– Слава Богу, я не на твоем месте. У меня есть немало здравого смысла.

– Генни! Я видела лицо Поля, лицо умирающего, – да, умирающего! Брат сказал: «Мэри, ты ведь будешь хорошей… Я почувствую, если будет не так…» Как же я могу нарушить данное ему обещание? Мне хотелось бы самой умереть, я так несчастна.

– Право, ты странная девочка! – воскликнула Генриетта. – Не надо так убиваться. Твой брат, конечно, поправится. А ты вовсе не плохая. Что из того, что ты тогда, когда застала Китти за письмом, ничего не сказала ей прямо, а спряталась за ширмой? Конечно, Елизавета Решлей, например, не стала бы таиться и сразу бы поговорила с Китти. Ну а я сделала бы то же, что ты, – как и всякая хоть немного любопытная девочка, к тому же дело касалось расхваленной королевы мая. Ты считаешь себя дурной, потому что Китти попала в затруднительное положение, ну да она сама виновата: не надо было тайное письмо писать.

– Ты права, Генриетта, – вздохнув, согласилась Мэри. – Только я не знаю, что делать.

– Теперь тебе лучше всего лечь спать.

Мэри встала и вышла из комнаты Генриетты.

Она не спала всю ночь и представляла то Поля, то Китти; она размышляла и находила необыкновенное сходство между ними – оба любили правду и ненавидели ложь, оба были добры и благородны.

– Я не могу ничего изменить, – думала Мэри, – я должна идти дальше. Если бы не Генриетта… я ее боюсь; да еще эти деньги, которые я у нее взяла! Я никогда не посмею сказать, что это письмо написано мной. Если бы моя вина открылась как-нибудь сама собой! Но этого не случится.

Следующий день был солнечным. Солнце светит одинаково злым и добрым, праведным и неправедным. В это утро все шло по заведенному порядку. Хотя миссис Шервуд не присутствовала при молении. Она поручила это мисс Хонебен. Девочки, не знавшие тайны (а знали ее только Елизавета Решлей, Мэри Купп, Генриетта Вермонт и сама Кетлин О’Донован), не заметили ничего особенного в том, как мисс Хонебен читала «Отче наш» и другие молитвы.

Затем начались занятия, и лучи солнца весело залили светом классную комнату.

За несколько минут до перемены мисс Хонебен подошла к Китти и шепнула ей что-то, после чего Китти встала и вышла из комнаты. Никто из учениц не придал этому значения, кроме Генриетты и Мэри Купп.

В этой школе, как и в большинстве школ, уроки прекращались в половине двенадцатого, и наступала перемена. Девочки выбегали на площадку для игр, где оставались почти до двенадцати.

Вот и на этот раз девочки ожидали звонка на перемену, однако, к их удивлению, сигнала не было. И тут мисс Хонебен сказала: