Николай Гейнце - Современный самозванец

– Нет, его нет, он уехал с утра.

– В таком случае, позвольте мне проводить вас… Вы куда?

– В Лесной… К Сиротининым.

Лицо Ивана Корнильевича подернулось дымкой печали.

– Мне тоже надо в Лесной… Подвезите меня.

– Садитесь! – просто сказала Елизавета Петровна.

Он сел с нею, но сначала разговор не клеился – она казалась ему каким-то высшим существом, которое могла оскорбить речь о чем-либо земном. Но вдруг под влиянием какого-то неудержимого чувства Иван Корнильевич спросил:

– Вы презираете меня?

Дубянская посмотрела на него широко открытыми глазами.

– Вас?.. За что?

– До вас, вероятно, дошла история моей любви… Но теперь все кончено… эта девушка обманула меня.

– Я в первый раз слышу…

– Боже, мне кажется, что эта моя жизненная ошибка известна всем… Относительно же вас мне было бы очень больно, если бы вы были обо мне дурного мнения.

– Я и не думала быть о вас дурного мнения.

– Благодарю вас, благодарю… Ведь с тех пор, как я увидел вас, мне в душу заглянул какой-то свет добра и истины, и я поклялся, что сделаю все на свете, чтобы добиться вашего расположения, а быть может…

Он не договорил и остановился.

– Перестаньте… – начала она. – К числу человеческих добродетелей принадлежит и повиновение родителям, а вашего отца такое объяснение не порадовало бы… Лучше скажите, как вы проводите время?

– Очень однообразно… – отвечал он, поняв, что возвращаться тотчас к объяснению было бы бесполезно. – Сегодня, например, буду у барона Гемпеля… Там соберутся все наши…

– И Неелов?.. – спросила Дубянская под влиянием какой-то неопределенно мелькнувшей у ней в голове мысли.

– Нет, он отказался, потому что нездоров.

Дубянская облегченно вздохнула.

– И будете играть?..

– Да… Но, клянусь вам, последний раз…

– Смотрите, вспомните печальную историю моего несчастного отца, которую я вам рассказывала, и берегитесь, прошу вас, этих людей… До добра они вас не доведут… Это истинные сотрудники сатаны… Если вы хотите спокойствия своей души – разойдитесь с ними.

– Я это делаю и сделаю.

В то время, когда коляска с молодым Алфимовым и Дубянской уже катила по Выборгскому шоссе, на хорошенькой дачке в одном из переулков, прилегающих к Муринскому проспекту, царила оживленная деятельность.

Дмитрий Павлович Сиротинин с истинным наслаждением поливал куртины [2]цветов, а Анна Александровна хлопотливо накрывала на террасе стол и по временам с беспредельной любовью смотрела на сына.

– Милый ты мой, сколько ты для меня сделал!.. – проговорила она наконец, ласковым взором окидывая дачку, сад и огород. – Да и не для меня одной, а и еще для кое-кого! – прибавила она лукаво и ласково.

– Полно, мама, много ли я для тебя сделал! Вот разве в будущем пойдет лучше… – откликнулся Дмитрий Павлович. – Оно на это и похоже. Последнее время хозяйский сын оказывает мне такое доверие, что все удивляются – постоянно старается оставлять ключ от кассы у меня… А только и тогда я не думаю, чтобы Елизавета Петровна была у нас счастливой. Она привыкла жить в лучшей обстановке…

Мать не успела возразить ему, как у палисадника остановилась коляска, привезшая Дубянскую и Алфимова.

Анна Александровна стала так усердно просить его, что он не сумел отказаться и вошел. Елизавета Петровна также приняла живое участие в цветах и овощах.

Завязалась веселая, непринужденная болтовня, и какой бесцветной и гнетущей скукой показались Ивану Корнильевичу разговоры, которые ведутся в его компании.

Было уже поздно, когда Дмитрий Павлович проводил Елизавету Петровну домой.

На углу Литейной и Сергиевской она заметила горничную Любовь Аркадьевны, которая о чем-то разговаривала с Нееловым, но, увидя приближающийся экипаж, мгновенно исчезла.

Войдя в дом, Дубянская, томимая каким-то тяжелым предчувствием, тотчас пришла к Любовь Аркадьевне.

Маша уже встретила ее у дверей ее спальни.

– Барышня спит, – проговорила она, слегка отворяя дверь и указывая на лежавшую фигуру девушки.

– Хорошо, не будите ее… – отвечала Елизавета Петровна. «Странно, странно… – сказала она про себя. – Здесь что-то затевается…»

На другое утро Маша снова не пустила Елизавету Петровну к Любовь Аркадьевне, говоря, что та хотела хорошенько выспаться и не велела будить себя.

В двенадцать часов Екатерина Николаевна, узнав об этом от Дубянской, приказала Маше разбудить барышню.

Та повиновалась, но, вернувшись, объявила, что дверь барышни заперта изнутри, и как она ни стучала, не получила ответа.