Илья Мельников - Чехов за 30 минут

Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.

– А все-таки ты сходи, извинись, – сказала она. – Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!

– То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно… Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.

На другой день Червяков надел новый вицмундир, постригся и пошел к Бризжалову объяснить… Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.

– Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше – ство, – начал докладывать экзекутор, – я чихнул-с и… нечаянно обрызгал… Изв…

– Какие пустяки… Бог знает что! Вам что угодно? – обратился генерал к следующему просителю.

«Говорить не хочет! – подумал Червяков, бледнея. – Сердится, значит… Нет, этого нельзя так оставить… Я ему объясню…»

Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:

– Ваше – ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше – ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!

Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.

– Да вы просто смеетесь, милостисдарь! – сказал он, скрываясь за дверью.

«Какие же тут насмешки? – подумал Червяков. – Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»

Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.

– Я вчера приходил беспокоить ваше – ство, – забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, – не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с…, а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам… не будет…

– Пошел вон!! – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.

– Что-с? – спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.

– Пошел вон!! – повторил генерал, затопав ногами.

В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и… помер.

Впервые – в «Ежемесячных литературных приложениях к журналу «Нива»», 1898, № 9. История создания рассказа нашла отражение в записных книжках Чехова. Первые записи появляются с августа 1897 г.: «Серьезный мешковатый доктор влюбился в девушку, которая очень хорошо танцует, и, чтобы понравиться ей, стал учиться мазурке»; «От кредитных бумажек пахло ворванью». Затем в марте-апреле 1898 г.: «Мальчик-лакей: умри, несчастная!»; «Здравствуйте вам пожалуйста. Какое вы имеете полное римское право».

Писатель облегчил исследователям творчества работу над рассказом «Ионыч»: в его записной книжке имеется заметка, датированная августом 1897 г.: «От кредитных бумажек пахнет ворванью». Ни у кого не вызывает сомнения, что эта заметка относится к будущему рассказу «Ионыч»: к той поре жизни доктора, когда он, пухлый, красный, словно языческий идол, объезжает с визитами больных и вечером с удовольствием выкладывает на стол бумажки, заработанные практикой. Вот так дурно могут пахнуть деньги. Но почему? Разве практика врача – не честный и благородный труд?

Ведь начинал молодой врач с трудов на любимом поприще, его увлеченность медициной имела даже жертвенный характер: в ущерб светской, личной жизни. К тому же Старцев – изначально земский врач, то есть, по понятиям того времени, сельский, областной. Условия жизни и труда земских врачей были непростыми, а доход – невысоким, а значит, в земстве (местном самоуправлении) служили либо совсем молодые врачи, либо идейные, либо просто очень любящие свое дело.

Листая записные книжки Чехова (с помощью книги Напорного «Записные книжки Чехова»), натыкаемся на запись о семье Филимоновых: «Филимоновы талантливая семья, как говорят во всем городе. Он, чиновник, играет на сцене, поет, показывает фокусы, острит («здравствуйте пожалуйста»), она пишет либеральные повести, имитирует: «Я в вас влюблена… ах, увидит муж!» – это говорит она всем при муже. Мальчик в передней: умри, несчастная! В первый раз в самом деле все это в скучном сером городе показалось забавно и талантливо. Во второй раз – тоже. Через 3 года я пошел в 3-й раз, мальчик был уже с усами, и опять: «Я в вас влюблена… ах, увидит муж!», опять та же имитация: «умри, несчастная», и когда я уходил, то мне казалось, что нет на свете более скучных и бездарных людей».