Александр Дюма - Сальватор

– Монсеньор болен? – воскликнул аббат с хорошо наигранным испугом в голосе, который мог бы ввести в заблуждение любого другого, но не такого артиста, каким был граф Рапт.

– Да, – ответил тот.

– И серьезно?.. – спросил епископ, пристально глядя на собеседника.

В этом взгляде была целая речь, выразительный и требующий немедленного ответа вопрос. Этот взгляд как бы говорил: «Понимаю, вы предлагаете мне место Парижского архиепископа в обмен на мое молчание о вашем преступлении. Мы понимаем друг друга. Но не вздумайте меня обмануть! Если обманете – берегитесь! Будьте уверены, я использую все средства для того, чтобы отомстить!»

Вот что означал этот взгляд. Возможно, и еще что-то.

Граф Рапт все понял и утвердительно кивнул.

Епископ снова спросил:

– Вы полагаете, что болезнь достаточно опасна для того, чтобы мы испытали боль от потери этого святого человека?

Здесь слово боль означало надежду.

– Доктор был обеспокоен, – сказал господин Рапт взволнованно.

– Очень обеспокоен? – все тем же тоном спросил монсеньор Колетти.

– Да, очень сильно обеспокоен!

– Медицина располагает столькими средствами, что можно надеяться на выздоровление этого святого человека.

– Вы правильно сказали, монсеньор, это святой человек.

– Этого человека невозможно будет заменить!

– По крайней мере это будет сделать очень трудно.

– Но кто же сможет его заменить? – печально спросил епископ.

– Тот, кто уже пользуется доверием Его Величества, – сказал граф, – будет снова представлен королю в качестве достойного преемника этого прелата.

– Да разве есть такой человек? – скромно спросил епископ.

– Да, есть, – ответил будущий депутат.

– И вы знаете его, господин граф?

– Да, – повторил господин Рапт, – я его знаю.

Произнося эти слова, дипломат посмотрел на епископа точно так же, как до этого аббат смотрел на него, то есть с намеком на возможность сделки. Монсеньор Колетти все понял, скромно опустил голову и сказал:

– Я не знаю его!

– Тогда позвольте мне познакомить его с вами, – снова произнес граф Рапт.

Епископ застонал.

– Это вы, монсеньор.

– Я! – воскликнул епископ. – Я, недостойный? Я? Я?

И снова повторил слово я для того, чтобы разыграть удивление.

– Вы, монсеньор, – сказал граф, – если ваше назначение зависит от меня. А оно сможет зависеть только тогда, когда я стану министром.

Епископу чуть не стало дурно от радости.

– Что вы говорите?.. – пробормотал он.

Будущий депутат не дал ему возможности продолжить.

– Вы поняли меня, монсеньор, – сказал он. – В обмен на ваше молчание я предлагаю вам пост архиепископа. Полагаю, что одна тайна стоит другой.

– Таким образом, – произнес, озираясь, епископ, – вы торжественно клянетесь в том, что считаете меня достойным поста Парижского архиепископа?

– Да, – сказал господин Рапт.

– И не станете отказываться от ваших слов?

– Мы ведь с вами прекрасно знаем цену клятвам! – с улыбкой произнес граф.

– Конечно! Конечно! – сказал епископ. – Честные люди всегда смогут договориться! Итак, – добавил он. – Если я вас попрошу, вы подтвердите это ваше обещание?

– Безусловно, монсеньор.

– И даже письменно? – с сомнением в голосе спросил епископ.

– Даже письменно! – подтвердил граф.

– Ладно!.. – произнес епископ и обернулся к столу, на котором были бумага, перо и чернила, одним словом, все, что нужно для того, чтобы писать.

Это слово ладно было столь выразительным, что граф Рапт, не требуя пояснений, направился к столу и письменно изложил данное им устно обещание.

Затем он протянул бумагу епископу. Тот взял, прочел, посыпал песком, свернул, уложил в ящик стола и посмотрел на господина Рапта с улыбкой, секрет которой передал ему его предок Мефистофель или его собрат епископ Отунский.

– Господин граф, – сказал он. – С этой минуты у вас нет друга более преданного, чем я.

– Монсеньор, – ответил граф Рапт, – пусть меня накажет Господь, который нас сейчас видит, если я когда-нибудь сомневался в вашей дружбе.

И эти два милых человека расстались, обменявшись крепким рукопожатием.

Министры похожи на старых комедиантов: они не могут вовремя покинуть сцену. Конечно, результаты голосования в палате пэров должны были предупредить господина де Виллеля об угрожавшей королю опасности. На протяжении четырех лет эта палата, где заседали наследственные аристократы, постоянно находилась в оппозиции правительству. Но то ли из-за своей непомерной гордыни, то ли из-за узости мышления господин де Виллель либо не замечал этого упорного сопротивления, либо не хотел его замечать. И поэтому он не только не подумал о том, чтобы уйти в отставку, но и решил, что введение новых восьмидесяти пэров позволит ему сломить недовольство верхней палаты.