Александр Дюма - Сальватор

– Вы ведь сами сказали мне, – произнес господин Жакаль, – что речь пойдет о простой поездке в пригород Парижа. Разве не так?

– Именно так, – ответил Сальватор.

– Прикажите заложить карету, – сказал господин Жакаль дежурному.

Тот вышел, чтобы исполнить приказание.

– Присядьте, дорогой мсье Сальватор, – сказал господин Жакаль, указывая молодому человеку на кресло. Через пять минут мы можем выехать. Я распорядился держать лошадей наготове.

Сальватор сел, но не в то кресло, на которое показал ему господин Жакаль, а в более удаленное от стола.

Можно было подумать, что молодой человек чисто инстинктивно старался держаться подальше от этого скользкого полицейского.

Господин Жакаль заметил это движение, но показал это только легким движением бровей.

Затем, достав из кармана табакерку, он втянул носом табак и откинулся на спинку кресла.

– Знаете, о чем я думал перед тем, как вы сюда вошли, мсье Сальватор?

– Не знаю, мсье. У меня нет дара предвидения, это не мое ремесло.

– Так вот, я раздумывал над тем, откуда у вас взялось чувство любви к человечеству.

– Оно родилось из моего сознания, мсье, – ответил Сальватор. – Меня прежде всего восхитили, даже прежде стихов Виргилия, стихи некоего карфагенского поэта, который сочинил их, видно, только оттого, что сам был рабом:

– Да, да, – сказал господин Жакаль, – я знаю этот стих: это из Теренция, не так ли?

Сальватор утвердительно кивнул головой.

Господин Жакаль продолжал.

– Честно говоря, дорогой мсье Сальватор, – сказал он, – если бы не существовало слова «филантроп», его следовало бы придумать для вас. Любой самый простодушный журналист, если, конечно, существуют простодушные журналисты, завтра напишет, что вы в полночь явились ко мне для того, чтобы приобщить меня к доброму делу, в которое никто не поверит. Более того, вас заподозрили бы в том, что вы преследуете какой-то интерес в этом деле, ваши политические сторонники не преминули бы дезавуировать вас и закричали бы во весь голос о том, что вы продались бонапартистской партии, поскольку вы упорно стараетесь спасти жизнь этому господину Сарранти, который прибыл сюда с другого конца света и которого вы, вероятно, впервые увидели только в тот день, когда его арестовывали на площади Вознесения. Проявлять столько упорства, чтобы доказать, что суд был введен в заблуждение и приговорил к смерти невиновного человека, – разве это в глазах ваших политических сторонников не было бы доказательством ваших бонапартистских настроений?

– Спасти невиновного, мсье Жакаль, означает доказать свою честность. Невиновный человек не принадлежит ни к какой партии. Скорее всего он принадлежит к партии Бога.

– Да, да, конечно. Но все это ясно мне лично и понятно потому, что я уже давно с вами знаком и давно уже знаю, что вы, как это принято считать, свободный мыслитель. Да, я знаю, что было бы неразумно пытаться трогать так глубоко укоренившиеся взгляды. И поэтому я не стану даже пытаться сделать это. Но что вы сделаете, если кто-то попытается напасть на вашу позицию, если кто-нибудь захочет вас оклеветать?

– Это будет пустой затеей, мсье: ему никто не поверит.

– Когда я был в вашем возрасте, – с легким налетом грусти произнес господин Жакаль, – у меня были почти такие же взгляды, как и у вас сейчас. Но потом я горько в них разочаровался и воскликнул, как Мефистофель, – вы только что изложили вашу позицию, дорогой мсье Сальватор, так позвольте и мне рассказать вам о моей – так вот, я воскликнул, как Мефистофель: «Считай себя одним из нас: все это великое ничто создано только для одного Бога. Только ему служит вечный огонь! Нас же он создал для того, чтобы заполнить мрак…»

– Ладно! – сказал Сальватор. – Тогда я отвечу вам, как это сделал доктор Фауст: «Я так хочу!»

– «Но время коротко, искусство велико!» – продолжил господин Жакаль цитату до самого конца.

– Что поделать! – ответил ему Сальватор. – Так уж устроен мир. Одних привлекает зло, я чувствую, что меня мой врожденный инстинкт, какая-то непреодолимая сила влечет к добру. Это я говорю к тому, мсье Жакаль, что все самые педантичные и самые болтливые философы, если их собрать вместе, не смогут поколебать моих убеждений.

– О, молодость! Молодость! – прошептал горестно господин Жакаль и печально покачал головой.

Сальватору в этот момент показалось, что пришла пора сменить тему разговора. По его убеждению, грустный господин Жакаль представлял собой позор для грусти как таковой.