Генрик Сенкевич - Потоп

Князь первый начал разговор:

– Так это ты, милостивый пан, так преследовал меня с татарами?

– Я!

– И не побоялся приехать сюда?

Кмициц ничего не ответил.

– А может, ты на родство рассчитывал, на Кишков! Ведь мы не свели с тобой счеты. Я могу приказать спустить с тебя шкуру.

– Можешь, вельможный князь.

– Правда, ты приехал с охранным листом. Теперь я понимаю почему пан Сапега потребовал его. Но ты покушался на мою жизнь. Вы там задержали Саковича, но на его жизнь посягнуть пан воевода не имеет права, а я на твою имею, родственничек ты мой…

– Я к тебе с просьбой приехал, вельможный князь.

– Прошу! Можешь надеяться, что я для тебя все сделаю. Какая же у тебя просьба?

– Твои люди схватили моего солдата, одного из тех, что помогали мне увезти тебя. Я отдавал приказы, он действовал как слепое instrumentum. Отпусти, вельможный князь, этого солдата на свободу.

Богуслав минуту подумал.

– Что-то мне, пан, невдомек, – сказал он, – солдат ли так хорош иль ходатай так бесстыж…

– Я даром не хочу, вельможный князь.

– Что же ты дашь за него?

– Самого себя.

– Скажи пожалуйста, такой miles praeciosus! [200]Щедро платишь, да только смотри, станет ли и на что другое, – ведь ты, пожалуй, еще кого-нибудь захочешь у меня выкупить…

Кмициц шагнул к князю и побледнел так страшно, что князь невольно поглядел на дверь и, несмотря на всю свою храбрость, переменил предмет разговора.

– Пан Сапега на такое условие не согласится, – сказал он. – Я бы с радостью взял тебя; но своим княжеским словом поручился за твою безопасность.

– Через этого солдата я передам пану гетману, что остался добровольно.

– А он потребует, чтобы я отослал тебя против твоей воли. Уж очень велики твои заслуги перед ним. И Саковича он мне не отпустит, а Сакович для меня дороже, чем ты…

– Тогда, вельможный князь, освободи так этого солдата, а я дам слово чести, что явлюсь, куда прикажешь.

– Завтра я, может статься, голову сложу. Ни к чему мне на послезавтра договариваться.

– Молю тебя, вельможный князь. За этого человека я…

– Что ты?

– Мстить перестану.

– Видишь ли, пан Кмициц, много раз хаживал я на медведя с рогатиной не потому, что должен был это делать, а потому, что так мне хотелось. Люблю я опасности, жить мне не так скучно. Потому и месть твою я в усладу себе оставляю, да и ты, надо сказать, из тех медведей, что сами на рогатину лезут.

– Вельможный князь, – сказал Кмициц, – за ничтожную благостыню Господь часто великие прощает грехи. Никто не ведает, когда предстанет он перед судом Всевышнего…

– Довольно! – прервал его князь. – И я, чтоб угодить Богу, псалмы слагаю, хоть и болен, а понадобится мне проповедник, своего кликну. Не умеешь ты смиренно просить, все вокруг да около ходишь. Я тебе сам подскажу средство: завтра в битве ударь на Сапегу, а я послезавтра выпущу твоего солдата и тебе прощу вину. Предал ты Радзивиллов, предай же и Сапегу!

– Ужели это твое последнее слово, вельможный князь? Заклинаю тебя всем святым!..

– Нет! Что, сатанеешь, а? И в лице меняешься? Только не подходи близко! Людей мне стыдно звать, но вот взгляни сюда! Ты ведь отчаянный!

С этими словами Богуслав показал на дуло пистолета, выглядывавшее из-под шубы, которой он был укрыт, и впился сверкающими глазами в пана Анджея.

– Вельможный князь! – воскликнул Кмициц и сложил просительно руки, но лицо его исказилось от гнева.

– И просишь и грозишь? – сказал Богуслав. – Шею гнешь, а из-за пазухи черт зубы мне скалит? Глаза сверкают гордостью, сам мечешь громы и молнии? В ноги Радзивиллу, коль просишь его! Лбом об землю бей! Тогда я тебе отвечу!

Лицо пана Анджея было бледно как полотно, он провел рукой по потному лбу и ответил прерывающимся голосом, словно лихорадка, которая мучила князя, стала бить вдруг и его.

– Коли ты, вельможный князь, отпустишь мне этого старого солдата, я готов… упасть… к твоим ногам!

Глаза Богуслава злорадно сверкнули. Враг смирился, согнул свою гордую выю. Лучше не мог князь утолить жажду мщения.

Кмициц стоял перед ним, дрожа всем телом, волосы шевелились у него на голове. Даже в спокойные минуты он похож был на ястреба, а сейчас еще больше напоминал разъяренную хищную птицу. Трудно было сказать, бросится он через минуту к ногам князя или схватит его за грудь.

А Богуслав, не спуская с него глаз, сказал:

– При людях! При свидетелях! – И повернулся к двери: – Эй! Сюда!

В отворенную дверь вошло человек двадцать придворных, поляков и иноземцев. За ними появились офицеры.