Генрик Сенкевич - Потоп

На следующий день пополудни рев пушек снова заглушил все иные голоса. Шанцы сразу окутались дымом, земля содрогалась; по-прежнему летели на крышу костела тяжелые ядра, и бомбы, и гранаты, и факелы в оправе из труб, которые лили потоки расплавленного свинца, и факелы без оправы, и канаты, и пакля. Никогда еще не был так неумолчен рев, никогда еще не обрушивался на монастырь такой шквал огня и железа; но не было среди шведских пушек той кулеврины, которая одна могла сокрушить стену и пробить бреши для приступа.

Да и так уже привыкли защитники к огню, так хорошо знал каждый из них, что должен он делать, что оборона и без команды шла обычным своим чередом. На огонь отвечали огнем, на ядро – ядром, только целились лучше, потому что были спокойны.

Под вечер Миллер выехал посмотреть при последних лучах заходящего солнца, что же дал этот штурм, и взор его приковала башня, спокойно рисовавшаяся в небесной синеве.

– Этот монастырь будет стоять до скончания века! – воскликнул он в изумлении.

– Аминь! – спокойно ответил Зброжек.

Вечером в главной квартире снова собрался совет; угрюмы все были больше обыкновенного. Открыл совет сам Миллер.

– Сегодняшний штурм, – сказал он, – ничего не принес. Порох у нас кончается, половина людей погибла, прочие пали духом и не победы ждут, а поражения. Запасы кончились, подкреплений ждать неоткуда.

– А монастырь стоит нерушимо, как в первый день осады! – прибавил Садовский.

– Что же нам остается?

– Позор!

– Я получил приказ, – продолжал генерал, – немедленно взять крепость или снять осаду и направиться в Пруссию.

– Что же нам остается? – повторил князь Гессенский.

Все взоры обратились на Вжещовича.

– Спасать нашу честь! – воскликнул граф.

Короткий, отрывистый смех, похожий на скрежет зубов, сорвался с губ того самого Миллера, которого звали Полиоцертесом.

– Граф Вжещович хочет научить нас воскрешать мертвых! – сказал он.

Вжещович сделал вид, что не слышит.

– Честь свою спасли только убитые! – прибавил Садовский.

Миллер начал терять самообладание.

– И он все еще стоит, этот монастырь? Эта Ясная Гора, этот курятник?! И я не взял его?! И мы отступаем? Сон ли это или явь?

– Этот монастырь, эта Ясная Гора все еще стоит, – как эхо повторил князь Гессенский, – и мы отступаем, разбитые!

Наступила минута молчания; казалось, военачальник и его подчиненные находят дикое наслаждение в мыслях о собственном позоре и унижении.

Но тут медленно и раздельно заговорил Вжещович.

– Во всех войнах, – сказал он, – не однажды случалось, что осажденная крепость давала выкуп за снятие осады, и тогда войска уходили как победители, ибо тот, кто дает выкуп, тем самым признает себя побежденным.

Офицеры, которые сперва слушали графа с надменным презрением, вдруг насторожились.

– Пусть монастырь даст нам какой-нибудь выкуп, – продолжал Вжещович, – тогда никто не посмеет сказать, что мы не могли его взять, скажут, что просто не пожелали.

– Но согласятся ли на это монахи? – спросил князь Гессенский.

– Ручаюсь головой, – ответил Вейгард, – более того, своей солдатской честью!

– Что ж, все может статься! – сказал вдруг Садовский. – Вконец измучила нас эта осада, но ведь их тоже. Генерал, что вы на это скажете?

Миллер обратился к Вжещовичу:

– Много тяжелых минут принесли мне, граф, ваши советы, самых, пожалуй, тяжелых во всей моей жинзни, но за этот совет спасибо вам, век буду помнить.

Все вздохнули с облегчением. И в самом деле, речь могла идти уже только о том, чтобы уйти с почетом.

Назавтра, в день святого Стефана, офицеры собрались все до единого, чтобы выслушать ответ ксендза Кордецкого на посланное утром письмо Миллера, в котором монахам предлагалось внести выкуп.

Долго пришлось ждать офицерам. Миллер притворялся веселым; но на лице его читалось принужденье. Никто из офицеров не мог усидеть на месте. Тревожно бились сердца.

Князь Гессенский и Садовский стояли у окна и вполголоса вели между собой разговор.

– Как вы думаете, полковник, согласятся они? – спросил князь.

– Всё как будто за то, что должны согласиться. Кто бы не согласился избавиться от такой, что ни говорите, грозной опасности ценою каких-нибудь двух десятков тысяч талеров; да и то надо принять во внимание, что для монахов не существуют ни мирская гордость, ни солдатская честь, во всяком случае, не должны существовать. Я вот только боюсь, не потребовал ли генерал слишком много.