Генрик Сенкевич - Потоп

На минуту воцарилось молчание.

Всякое подозрение в том, что это могло быть делом рук Зброжека, отпало. Но само событие смутило и потрясло генерала и наполнило его душу какой-то неясной тревогой. Чудилось ему, что обступают его отовсюду опасности, вернее, грозные тени их, и не знает он, как с ними бороться; чувствовал он, что захлестывает его цепь неудач. Перед глазами его лежали первые звенья этой цепи, остальные тонули во мраке. Им овладело такое чувство, точно живет он в доме, который дал трещины, и потолок вот-вот рухнет ему на голову. Неизвестность придавила его несносною тяжестью, и вопрошал он сам себя: как же быть?

Но тут Вжещович хлопнул себя по лбу.

– Господи! – воскликнул он. – Со вчерашнего дня, как увидал я этого Кмицица, все мне чудится, что я его знаю. Вот и сейчас я опять вижу его лицо, вспоминаю звук его голоса. Верно, повстречал я его в темноте, вечером, и встреча была короткой. Вертится в голове… вертится…

Он потер лоб рукой.

– Что нам до этого? – сказал Миллер. – Пушку, граф, вы все равно не склеите, даже если вспомните его, да и Куклиновского не воскресите! – Тут генерал обратился к офицерам: – Господа, кто желает, может поехать со мной на место происшествия!

Все выразили желание поехать, любопытство было возбуждено.

Подали лошадей, и офицеры тронулись рысью с генералом во главе. Подъехав к риге, они увидели подле нее, на дороге и в поле с полсотни польских конников.

– Что за люди? – спросил у Зброжека Миллер.

– Наверно, Куклиновского. Я говорил вам, генерал, совсем эта голь взбунтовалась. – Зброжек поманил пальцем одного из солдат. – Эй, ко мне! Да живо!

Солдат подъехал.

– Вы из хоругви Куклиновского?

– Да.

– А где все остальные?

– Разбежались. Говорят, против Ясной Горы больше служить не хотим.

– Что он говорит? – спросил Миллер.

Зброжек перевел.

– Спросите, полковник, куда они ушли, – попросил генерал.

Зброжек повторил вопрос.

– Кто его знает! – ответил солдат. – Одни в Силезию ушли. Другие толковали, что к самому Кмицицу пойдут служить, потому другого такого полковника нет ни у поляков, ни у шведов.

Когда Зброжек перевел Миллеру и эти слова, генерал призадумался. Люди у Куклиновского служили такие, что не колеблясь могли уйти к Кмицицу. Но тогда они стали бы опасны для войск Миллера, во всяком случав для подвозных дорог и связи.

Собрались в вышине тучи над генералом и заслонили совсем заколдованную крепость.

Зброжек, наверно, подумал о том же; словно отвечая на мысль Миллера, он сказал:

– Что говорить, поднимаются люди в нашей Речи Посполитой. Стоит только Кмицицу бросить клич, и к нему слетятся сотни и тысячи, особенно после того, что он совершил.

– Да что он может сделать? – спросил Миллер.

– Не забудьте, генерал, что этот человек довел до отчаяния Хованского, а людей у князя было с казаками в шесть раз больше, нежели у нас. Ни один обоз не пройдет к нам без его воли, а ведь деревни опустошены, и у нас начинается голод. Кроме того, Кмициц может соединиться с Жегоцким и Кулешей, и тогда на его клич поднимется несколько тысяч сабель. Опасный это человек и может стать molestissimus. [127]

– Полковник, а вы уверены в своих солдатах?

– Я больше уверен в них, нежели в себе самом, – с жестокой откровенностью ответил Зброжек.

– Как это больше?

– Сказать по правде, вот где сидит у нас эта осада!

– Я верю, что она скоро кончится.

– Да вот вопрос: чем? Впрочем, сейчас что взять эту крепость, что снять осаду – одинаково потерпеть поражение.

Тем временем они доехали до риги. Миллер соскочил с коня, за ним спешились офицеры, и все вошли внутрь. Солдаты уже сняли Куклиновского с балки и, покрыв ковриком, положили навзничь на остатках соломы. Трупы троих солдат лежали рядом, друг подле друга.

– Этих ножами прикончили, – шепнул Зброжек.

– А Куклиновского?

– У Куклиновского ран нет, только бок обожжен да усы опалены. Он либо замерз, либо задохнулся; собственная шапка до сих пор торчит у него в зубах.

– Открыть его!

Солдат приподнял угол коврика, и на свет показалось страшное, распухшее лицо с вывалившимися из орбит глазами. Остатки опаленных, покрытых копотью усов заиндевели, и сосульки торчали, как клыки изо рта. Зрелище это было настолько отвратительно, что Миллер, как ни привык он ко всяким ужасам, содрогнулся.

– Закройте поскорей! – распорядился он. – Ужас! Ужас!

В риге наступила мрачная тишина.

– И зачем только нас сюда принесло? – сплюнул князь Гессенский. – Я теперь весь день до еды не дотронусь.