Генрик Сенкевич - Потоп

Тогда им обоим был объявлен смертный приговор.

Было это на квартире Миллера в присутствии штаба и высших офицеров. Все они испытующе смотрели на монахов, с любопытством ожидая, какое впечатление произведет на них приговор. К величайшему своему удивлению, они увидели на их лицах такое неизъяснимое, такое неземное блаженство, словно им возвестили величайшую радость. Побледневшие лица покрылись внезапно румянцем, глаза засияли, и отец Малаховский сказал дрожащим от волнения голосом:

– О, почему не сегодня мы умираем, коль суждено нам отдать жизнь за Бога и короля!

Миллер приказал немедленно их увести. Офицеры стали переглядываться, наконец один из них заметил:

– С таким фанатизмом трудно бороться.

Князь Гессенский прибавил:

– Так верили только первые христиане. Вы это хотели сказать? – Затем он обратился к Вжещовичу: – Господин Вейгард, хотел бы я знать, что вы думаете об этих монахах?

– Мне нет нужды думать о них, – дерзко ответил Вжещович, – это сделал уже генерал!

Но тут на середину покоя выступил Садовский.

– Генерал, – обратился он решительно к Миллеру, – вы не казните этих монахов!

– Это почему?

– Потому что тогда и речи быть не может о переговорах, потому что тогда гарнизон крепости воспылает жаждой мести, потому что эти люди скорее погибнут все до единого, но не сдадут крепости!

– Виттенберг шлет мне тяжелые орудия.

– Генерал, вы не сделаете этого, – с силой сказал Садовский. – Это послы, они пришли сюда, веря вам!

– Я не на вере прикажу их повесить, а на веревке.

– Слух об этом поступке разнесется по всей стране, он возмутит и оттолкнет от нас все сердца!

– Оставьте меня в покое со своими слухами! Слыхал я уже сто раз эту песню.

– Генерал, вы не сделаете этого без ведома его величества!

– Полковник, вы не имеете права напоминать мне о моих обязанностях по отношению к королю!

– Но я имею право просить уволить меня со службы, а причины представить его величеству. Я хочу быть солдатом, не палачом!

Князь Гессенский также вышел на середину покоя и торжественно произнес:

– Полковник Садовский, дайте мне вашу руку. Вы дворянин и достойный человек.

– Это что такое? Что это значит? – рявкнул Миллер, срываясь с места.

– Генерал, – холодно проговорил князь Гессенский, – я позволил себе счесть полковника Садовского порядочным человеком, полагаю, в этом нет нарушения дисциплины.

Миллер не любил князя Гессенского; но эта барственная манера разговора, холодная, чрезвычайно учтивая и вместе с тем небрежная, на него, как и на всех людей, не принадлежавших к знати, производила неотразимое впечатление. Он очень старался перенять эту барственную манеру, но это ему никак не удавалось. Однако генерал подавил вспышку гнева и спокойно сказал:

– Завтра монахов вздернут на виселицу.

– Это меня не касается, – промолвил князь Гессенский. – Но, генерал, прикажите в таком случае еще сегодня ударить на те две тысячи поляков, что стоят в нашем стане; если вы этого не сделаете, завтра они ударят на нас. И без того шведскому солдату безопаснее повстречаться с волчьей стаей, нежели с ними у их шатров. Вот все, что я хотел сказать, а засим позвольте пожелать вам всего наилучшего.

С этими словами он вышел вон.

Миллер понял, что зашел слишком далеко. Однако он не отменил своего приказа, и в тот же день на глазах у всего монастыря начали ставить виселицу. В то же время шведы, пользуясь заключенным перемирием, стали еще ближе подходить к стенам, не переставая глумиться, ругаться, кощунствовать и обзывать поляков. Целые толпы их карабкались на гору; они сбивались такими плотными кучами, точно решили идти на приступ.

Но тут Кмициц, которого не заковали в цепи, как ни просил он об этом, совсем потерял терпение и так метко ахнул из пушки в самую большую кучу, что уложил наповал всех солдат, которых взял на прицел. Это явилось как бы сигналом, тотчас безо всякого приказа, напротив, вопреки ему, заревели все пушки, грянули ружья и дробовики.

Шведы, оказавшись всюду в поле огня, с воплем и криком бросились наутек, устилая трупами дорогу.

Чарнецкий подскочил к Кмицицу.

– А ты знаешь, что за это пуля в лоб?

– Знаю, мне все едино! Пусть!

– Тогда хорошо целься!

Кмициц хорошо целился.

Вскоре, однако, ему не во что стало целиться. Между тем в шведском стане поднялось страшное смятение: но было совершенно очевидно, что шведы первые нарушили перемирие, и сам Миллер признал в душе, что ясногорцы правы.