Генрик Сенкевич - Потоп

– Столько, – рассказывал он, – набежало туда казаков, татарвы да турок, что одних куховаров было больше, нежели тут у нас шведов. И все-таки наши не дались им. Да и то надо сказать, что бесы тут не имеют силы, а там они только по пятницам, субботам да воскресеньям не помогали разбойникам, а во все прочее время пугали наших по целым ночам. Посылали на валы смерть, и она являлась солдатам, чтоб пропала у них охота сражаться. Я об этом от такого солдата знаю, который сам ее видал.

– Смерть видал? – спрашивали крестьяне, сбившись толпой около вахмистра.

– Собственными глазами! Шел это он от колодца, который они рыли, потому воды им не хватало, а прудовая была вонючая. Идет это он, идет, глянь – навстречу кто-то в черном покрывале.

– В черном, не в белом?

– В черном, на войне она в черном ходит. Смеркалось. Подошел солдат. «Кто там?» – спрашивает. Она – молчок. Потянул он за покрывало, смотрит: скелет: «Ты чего тут?» – «Я, – говорит она, – смерть и приду за тобой через неделю». Подумал солдат, плохо дело. «Почему же это, говорит, только через неделю? Раньше нельзя?» А она ему: «Раньше я тебе ничего сделать не могу, нельзя, такой приказ». Солдат себе думает: «Никуда не денешься! Но коль она мне сейчас ничего не может сделать, дай я хоть вымещу ей за себя». Закрутил он ее в покрывало и давай костями об камни молотить! Она в крик, просит: «Через две недели приду!» – «Шалишь!» – «Через три, четыре, через десять недель приду, после осады, через год, через два, через пятнадцать лет!» – «Шалишь!» – «Через пятьдесят лет приду!» Смекнул солдат, что ему уже пятьдесят. «Пожалуй, думает, довольно будет!» Отпустил он ее. А сам жив, здоров и по сию пору. В бой как в пляс идет, все ему нипочем!

– Испугайся он, тут бы ему и конец?

– Нет ничего хуже, чем смерти бояться! – с важностью ответил Сорока. – Солдат этот и другим добро сделал, так ее излупил, так ее умучил, что три дня худо ей было, и потому никто в стане не был убит, хоть и делали вылазку.

– А мы не выйдем как-нибудь к шведам?

– Не наша это забота, – ответил Сорока.

Услышав эти последние слова, Кмициц, который стоял неподалеку, хлопнул себя по лбу. Поглядел на шведские шанцы. Ночь уж была. На шанцах уже добрый час стояла мертвая тишина. Усталые солдаты спали, видно, у пушек.

Далеко, на расстоянии двух пушечных выстрелов, мерцали кое-где огоньки; но около шанцев царил непроглядный мрак.

– Им ведь невдомек, и в голову такое не придет, и в мыслях такого не будет! – шепнул про себя Кмициц.

И направился прямо к Чарнецкому, который, сидя у лафета, перебирая четки и стучал озябшими ногами.

– Холодно, – сказал он, увидев Кмицица, – и голова тяжелая от этого грохота, – ведь уже два дня и ночь палят без перерыва. В ушах звенит.

– Как же не звенеть, когда такой стон стоит! Но сегодня мы отдохнем. Уснули шведы крепко. Как медведя в берлоге, можно их обложить. Не знаю, проснутся ли даже от ружейной стрельбы.

– О! – поднял голову Чарнецкий. – О чем это ты думаешь?

– О Збараже думаю, о том, что вылазками осажденные не раз наносили разбойникам жестокий урон.

– А у тебя, как у волка ночью, все кровь на уме?

– Ну прошу тебя, давай сделаем вылазку! Людей порубим, пушки загвоздим. Они там не чают беды.

Чарнецкий вскочил.

– То-то завтра взбеленятся! Они, может, думают, что совсем нас напугали и мы только о сдаче и помышляем. Вот и будет им наш ответ. Клянусь Богом, замечательная мысль, и дело настоящее, достойное рыцарей! И как мне это в голову не пришло! Надо только ксендзу Кордецкому сказать. Он тут всем правит!

Они пошли к приору.

Тот в советном покое держал совет с серадзским мечником. Услышав шаги, поднял голову и, отодвигая свечу, спросил:

– Кто там? Не с вестями ли?

– Это я, Чарнецкий, – ответил пан Петр. – Со мной Бабинич. Не спится нам что-то обоим, страх как хочется шведов пощупать. Отец, горячая голова этот Бабинич, все ему неймется. Не сидится на месте, не сидится, уж очень хочется выйти за валы, к шведам в гости, поспрошать, все так же они будут завтра стрелять или, может, дадут нам и себе передышку?

– Как? – с нескрываемым удивлением спросил ксендз Кордецкий. – Бабинич хочет выйти из крепости?

– Не один, не один! – поспешил ответить пан Петр. – Со мной да с полусотней солдат. Шведы, сдается, спят в шанцах как убитые: огня не видать, стражи не видать. Уж очень они уверены в нашей слабости.

– Пушки загвоздим! – с жаром прибавил Кмициц.

– Нуте-ка дайте мне сюда этого Бабинича! – воскликнул мечник. – Я его обнять хочу! Жало у тебя свербит, шершень ты этакий, рад бы и ночью жалить. Большое вы дело задумали, много оно может дать. Одного нам Господь литвина послал, зато уж лют, зато зубаст. Я ваше намерение одобряю, и никто вас тут не заругает, я сам готов с вами идти!